история о прощении

Ирина Анисимова-Вульф

Прочла сегодня утром короткую историю. Она короткая, странная и теплая, несмотря ни на что. И мне кажется, сейчас уже невозможная (надеюсь в этом ошибаться).

Фаина Раневская, после того, как истории ее собственная и ее родных категорически разошлись, стала фактически частью семьи актрисы Павлы Вульф. Кем-то вроде приемной дочери. А у Павлы Вульф была и родная дочь, также ставшая актрисой - Ирина. Получается, она стала Раневской названной сестрой.

Так вот, в воспоминаниях о Раневской сын Ирины Вульф Алексей Щеглов рассказывает следующее:

Начало войны. Они едут в эвакуацию в Ташкент. Ребенок Ирины совсем маленький, ему года два или даже меньше. Он тяжело болеет. С ними в вагоне едут две женщины, жены ответработников (как-то так называлось то, что сейчас обозначается аббревиатурой VIP). Женщинам не нравится, что ребенок плачет, и они пытаются Ирину с мальчиком, а заодно и Фаину Раневскую, высадить с поезда. Устраивают демарши, пытаются договориться с проводником, чтобы он их выкинул где-нибудь на полустанке. Чуть ли не вещи выкидывают. (Война, голод, неразбериха, тяжело больной ребенок).

Она же

Тем не менее, они все приезжают в Ташкент. Ирина устраивается работать к Михаилу Ромму на киностудию. В частности она подбирает персонал. И к ней пришли те самые две женщины.

Алексей Щеглов пишет (так просто!): "Мама пожалела их и взяла".

Сколько за этим удивительного, того самого христианского прощения,  да? Умение обнулять свою жизнь, свои обиды. Удивительное достоинство (она оказалась выше причиненного ей зла). Сколько обычной, глупой, прекрасной, редкой доброты.

Как приятно, что такое бывает. Хорошо утром попробовать ощутить, примерить на себя это состояние. Смогла бы я - вот так - простить? Простить глупость, зазнайство, стремление обеспечить себе бОльшую дозу комфорта за счет жизни - жизни! - двух молодых женщин и крошечного ребенка? Честно - я не знаю. Но история очень хорошая.  

В Крыму (сказка о курочке)

Крым. Начало мая. Невысокие старые горы. Цветут дикие маки. Совсем далеко, на склоне, стоит домик лесника. Трава свежая, невероятно зеленая: те, кто приезжает в Крым летом, купаться, такой уже не застанет – когда море станет гостеприимным, трава уже будет выцветшей и пожухлой. А сейчас море прозрачное, тихое, море в себе. Оно отдыхает от визга ныряющих детей, от размашистых гребков плавцов, от брошенных в него окурков и огрызков. Море холодное, ему еще очень хорошо. Редко-редко выйдет к нему кто-то из гостей, зайдет быстрым шагом, проплывет в хорошем темпе пару метров и выскакивает на берег – скорее вытираться и одеться потеплее. Это ничего, не страшно, морю даже забавно, как будто щекотно.

Совсем недалеко от берега проплывает пара молодых дельфинов. Их родители смотрят на это сквозь пальцы – сквозь ласты – пусть пока молодежь развлекается. Чуть позже, когда на пляжах появятся мамы с детьми, влюбленные парочки, шумные подростки, полетит волейбольный мячик в воду, - старшие дельфины строго-настрого запретят молодняку появляться в этих местах. А пока что дельфины-юнцы кувыркаются в сотне метров от берега, разглядывая такой странный мир людей. Устроили себе приключение.

По узенькой тропинке с трудом идет женщина. Тропинка не такая уж крутая, это только пологие предгорья старой горы, можно было бы и побежать. Но женщина – хромая. Врожденный вывих бедра. Поэтому ей тяжело идти и по ровной-то дороге, а по горной тропинке – совсем неловко. Женщина опирается на костыль с упором в локоть, внимательно смотрит на дорогу. Иногда она останавливается и отдыхает, переводя взгляд на горы, небо, цветы вокруг. А море еще не видно, нужно подняться повыше, но его близость уже чувствуется – с легким ветром налетает запах, в воздухе есть та особенная свежесть, которая бывает только там, где есть горы и море.

Женщина специально решила идти гулять одной. Она приехала сюда, чтобы подумать, возможно, сделать выбор. Ей нужно пространство и одиночество. Море, небо и горы. Вот она делает еще несколько шагов, и море появляется перед нею. Она идет чуть выше и дальше.

Летом здесь будет полно народа, а сейчас еще никого нет.

Женщина подходит к небольшому кусту с зеленовато-серебристыми листьями, как будто покрытыми изморозью. Смотрит внимательно на траву – нет ли в ней змеи или муравейника. Убедившись, что все в порядке, она садится и смотрит на море.

Женщина хотела серьезно подумать, разобраться в одном сложном вопросе, но сейчас ей в голову лезут всякие пустяки.

Она вспоминает, как жила здесь, в поселке внизу. Как они приезжали с матерью и братом каждое лето, пока не выросли. Как ходили купаться, перебаливали короткую акклиматизацию, читали вслух книжки по вечерам.

Как она болела ночью и не могла сразу встать с кровати, а мама вечером ставила стакан с водой на тумбочку рядом. От слабости и температуры больная нога совершенно переставала слушаться. Когда вода заканчивалась, девочке приходилось добираться по стеночке до кухни. Иногда она падала, и разбуженный брат подскакивал, хватал ее и тащил обратно на кровать – и потом приносил ей воды. Иногда он спрашивал, как будто зло: «Чучело, ты в туалет не хочешь?» - и если она молчала и не мотала головой отрицательно, то он также вроде бы недовольно и сердито, а на самом деле довольно аккуратно вел ее в туалет. Мама к ней ночью не подходила почти что никогда, разве что уж совсем высокая была температура.

А если девочка хотела взять с собой на пляж игрушки, то ей складывали их в небольшую сумочку и вешали на плечо. Девочка тащила свой надувной круг, сумку с игрушками, а ведь тогда не было модных костылей с упором в плечо, так что ей сложно приходилось, особенно на лестнице к пляжу. Брат всегда шел на шаг ниже ее, вроде бы отвернувшись, но вниманием весь был обращен к ней. Девочка точно знала, что если нога подвернется или костыль соскользнет со ступеньки, он ее поймает, подхватит, будет ругать, дразниться, но не даст упасть. Мама всегда шла чуть поодаль, как будто стеснялась своего ковыляющего ребенка, пыталась хотя бы ненадолго выглядеть свободной, счастливой, ни в чем не виноватой.

Интересно, думает женщина, глядя с горы на тот самый пляж, к которому сейчас ведет совершенно другая, новая лестница, интересно, мама была так холодна ко мне – почему? Пыталась сопротивляться грызущей ее изнутри вине? (Зачем, отчего – может быть, что-то сделала не так во время беременности или – наоборот – не сделала чего-то? Не посмотрела вовремя на складочки ножек и попки у младенца – а ведь можно было сделать операцию – нет, опоздали...) Или, может, она сокрушалась, что вообще согласилась рожать еще одного ребенка? Старший - красивый, милый и умный мальчик – ну зачем она решила оставить это, непонятное, вечно привлекающее сочувственное внимание незнакомых людей, требующее помощи дитя? 

  

Женщина в сотый, в тысячный раз думает: «Хорошо бы точно знать, совершенно точно, что мама тогда так обращалась со мной, чтобы я выросла нормальной, стойкой, самостоятельной, чтобы научилась делать все то, что я сейчас могу делать».

«Как хочется знать, без сомнений, без предположений, что мама выбрала все самое лучшее для меня, сделала так, чтобы я чувствовала себя свободной, нормальной, не хуже и не слабее других?»

«Как бы я была счастлива, если бы знала наверняка, но только совсем наверняка знала,  что это была тактика и стратегия, порожденная любовью, а не просто равнодушие к неудачному, сложному ребенку...»

 - Нелюбимому ребенку, - говорит она себе и молчит, даже внутренне молчит после этих слов. Просто смотрит на море.

Потом смотрит на небо, потом оглядывает себя. Немного полноватая фигура, смешная растрепанная тень на траве.

«Если бы мама была жива, - думает женщина, - я бы обязательно спросила ее об этом»

Может быть, именно потому, что мама предвидела свой, такой ранний уход, - приходит ей в голову, - она и постаралась стать не слишком важной, не слишком нужной – чтобы девочке было проще потом без нее?

Женщина смотрит на небо, по которому медленно, лениво, уже почти по-летнему, скатываются с высокой горы облака.

- Ну хорошо, - говорит она вслух, а мне-то что теперь делать?

И возмущенно смотрит на лошадь, пасущуюся неподалеку. Лошадь отгоняет мух длинным хвостом и на вопрос не отвечает.

 - Если я не знаю, любила ли меня моя мама, - поясняет женщина лошади, и облакам, и морю, хотя оно не так уж близко, - если я не знаю, была ли она хорошей или плохой матерью, любящей и разумной, или равнодушной и холодной, как мне быть вот с этим? – и она показывает лошади и облакам на свой собственный живот.

Лошадь нервно оглядывается, перебирает ногами. Наверное, ей не нравится тональность, в которой говорит женщина. Неподалеку бегает совсем новенький, урожая этого года, жеребенок. Лошадь подзывает его к себе, на всякий случай. Женщина улавливает волнение лошади и на всякий случай начинает говорить тише, теперь уже только морю и облакам.

Но ничего нового она не сообщает, она только повторяет свой вопрос несколько раз, все спокойнее и спокойнее, как если бы с каждым повторением ответ становился все очевиднее.

- Понимаешь, - говорит женщина доверительно серебристому кусту, под которым сидит, и куст шуршит ей что-то свое, растительное, в ответ, - понимаешь, я же похожа на нее! Я сама это вижу с каждым годом все лучше и яснее. И брат говорит, что похожа. А что это значит? Ну вот что?

Она замолкает и сидит, опять просто глядя на небо. Она думает, что не имеет права оставить этого неожиданного, незваного ребенка –  она будет ему такой же неправильной, плохой матерью, какой была ее собственная. Выбор прост и он уже сделан.

 Духи горы, жившие на ней много столетий, расстроены. Они волнуются ветерком в волосах, бегут по траве нежными волнами. Они размахивают ветками куста, под которым сидит женщина. Они шепчутся и смотрят на море, как если бы ждали от него совета.

Женщина теперь просто сидит, молча, отдыхает перед сложной дорогой назад. Все решено.

Она слышит быстрые шаги и улыбается, потому что до сих пор знает наизусть все особенности этой походки, может узнать ее днем или ночью, на гулком городском асфальте – или сейчас, на горной тропинке.

Брат подходит к ней и садится рядом.

- Ну что? – спрашивает брат, - о чем ты тут переживаешь, чучело?

- Ни о чем, просто смотрю на море, - отвечает она, сразу решив, что не будет посвящать брата. В конце концов, это дело такое, женское, природное. Мы можем говорить о нем с небом или лошадью, но не с мужчиной, даже самым родным.

- А это возможно физически? Не опасно? И как муж? – спрашивает брат, проигнорировав решение женщины ничего ему не объяснять.

Она кивает два раза, но потом решает все же включить звук: 

- Физически – абсолютно. Не скажу, что легко, но это ведь и вообще нелегко. А сейчас... все можно, не проблема. Муж – будет рад, он давно хотел, просто боялся просить, волновался за меня. Но...

Она хочет сказать, что ребенка не будет. Она хочет объяснить, что виновата в этом их мать, которая ни разу в жизни не сказала, что любит ее.

Но брат как-то так хорошо молчит, что и ей становится хорошо и спокойно молчать рядом. Она прижимается головой к его плечу, и они смотрят на море, вдвоем, вместе.

И вдруг она отчетливо вспоминает, как она болеет, совсем маленькая. Ей тогда делали какой-то совсем зверский массаж, ужасный просто. Ночью нога болела невозможно. А она была маленькая и плакала, и не давала родителям спать. Мама подходила к ней и начинала тихо рассказывать такую специальную "сонную" сказку про курочку. Как эта курочка все идет и идет по дорожке, и встречает то одного зверя, то другого, и каждый ей что-то дарит. В этой сказке не было ни проблем, ни задач, ни опасностей – просто лесная дорожка и маленькая курочка, идущая по ней. Под эту сказку девочка всегда засыпала, а иногда и мама ее тоже, рядом.

Идет курочка, - вспоминает женщина и на ее лице пробивается странная, новая для нее улыбка – и встречает собачку. На тебе, курочка, бублик – говорит собачка и подарила ей бублик... Идет курочка дальше, мимо кустов, мимо цветочков, и встречает кошечку. На тебе, курочка, сахарок, - говорит кошечка...

- Нет, говорит брат, - не сахарок. Она ей что-то другое дарила.

Они опять сидят молча. Вспоминают.

Ничего не поделаешь, думает женщина, у меня нет другого способа узнать свою маму. Теперь - нет. Я не стану ею, но я буду чувствовать, как она прорастает во мне, во всем – и в хорошем, и в плохом. Я услышу ее интонации, ее голос - когда буду разговаривать со своим ребенком - и иногда буду сопротивляться этому. А иногда - нет.

Я буду следить за этим, - обещает женщина пока еще непонятно кому. Я постараюсь быть другой, лучшей. Я скажу своему ребенку, что люблю его, сразу, как только увижу – или еще раньше. Я научусь любить его так, чтобы он это всегда знал. Всегда. И я буду радоваться, когда буду узнавать свою маму - в себе. Ведь быть ею, хотя бы иногда, это - как будто встретить ее ненадолго, разве нет?

- Но что, спрашивает она сама себя, что если я не буду любить его? Что, если мать оставила во мне и это?

- Не знаю, - мягко отвечает она сама себе, в то время, как брат встает и протягивает ей руку. Он помогает ей подняться, так ловко и нежно, как он всегда обращается с нею.

- По крайней мере, думает женщина, - мама подарила мне такого брата. И мой ребенок может стать похожим на него. – Это неожиданная мысль и она кажется женщине очень важной.

Брат подает ей ее модный, легкий костыль. Они идут по тропинке – он впереди, чуть ниже ее, чтобы успеть поддержать, если она споткнется.

Женщина вдруг задает себе другой вопрос: а почему ее брат, будучи мальчишкой, так нежно относился к ней, своей неловкой, неудачной сестренке? Кто научил его так любить ее? Кто сказал ему, что он будет ее помощником, ее поддержкой - навсегда? Отец? Мама? Или брат полюбил ее сам по себе?

Женщина не спрашивает брата об этом – скорее всего, он не помнит этого, он ведь тоже был маленьким.

Ей кажется, что она уже начала думать иначе, как будто что-то в ней навсегда изменилось, проросло, после того, как посидела на этой горной лужайке, и от этого сегодня все появляются такие странные мысли. «Я уже становлюсь иной», - думает она: «Может быть, когда-нибудь я пойму свою маму... или пойму, что, в конце концов, это не так уж и важно».

- Смотри! – вдруг говорит брат громко и останавливается. Он показывает рукой на море, другой рукой поддерживая сестру на склоне горы.

Прямо перед ними блестят, кувыркаются две маленькие глянцевые спинки. Такие хорошенькие, такие славные, такие веселые.

- Первый раз в жизни вижу дельфинов в море, - говорит она.

Они долго стоят и смотрят на море. Молчат. Улыбаются. А потом продолжают спускаться, держась за руки. 

Женщина думает, что им еще нужно вспомнить мамину сказку о курочке.

День на необитаемом острове

Мужчина просыпается, какое-то время просто лежит и смотрит в окно. За окном виден кусочек тусклого осеннего неба, перечеркнутый неуверенными, тонкими ветками березы. 

Он встает, умывается, выходит на крыльцо. Вдалеке видна река, неровно-серая от того, что осень и ветер. На траве лежит иней и это так красиво, что мужчина не выдерживает, берет фотоаппарат и делает еще одну фотографию из серии «Осень. Утро. Дача»

Потом он замешивает себе омлет с помидорами, соленым огурчиком и сыром. Он готовит его как раз так, как любит – соленый, острый, не слишком сильно зажаренный. Омлет прекрасен. Мужчина выпивает две большие кружки кофе и это – замечательно.

Потом он немного занимается домашними делами. Чинит полочку в прихожей, с которой вечно падали шапки гостей. Проверяет котел, но тот работает исправно. Мужчина довольно улыбается, мурлыкает себе под нос, что-то подклеивает, что-то прибивает. Потом колет небольшие плашечки дров для камина.

Он на секунду заходит в дом, чтобы поставить разогреваться обед – мясо с картошкой, приготовленное накануне.

В это время звонит телефон.

Мужчина смотрит на экран несколько секунд, потом берет трубку.

Его голос звучит очень спокойно, он немногословен. Мужчина говорит и чувствует, какой он – большой, немного вспотевший во время колки дров, в грязноватом свитере, на лбу – небольшая царапина. 

С серого неба начинают срываться отдельные ранние снежинки, которые сразу тают, падая на землю. Женщина говорит что-то очень обычное, почти бессмысленное. Ее голос начинает подозрительно срываться, мужчина слышит, как она аккуратно, стараясь быть незаметной, делает короткий вдох – как если бы оставила несказанным что-то горькое. Женщина чувствует, что он услышал, на всякий случай говорит, что немного простужена. И заканчивает разговор.

Все, что говорила она, даже та нелепая фраза о пассатижах на балконе, было одним длинным печальным вопросом. Все, что говорил мужчина, было одним ответом «Нет».

Он идет во двор, собирает плашечки для камина, несет их в комнату, складывает аккуратно. Слышит шипение забытого обеда на кухне, быстро идет туда, выключает плиту и выбрасывает подгоревшее мясо в мусорный пакет. Пакет от горячего плавится, в нем появляется дыра. Мужчина, недовольно морщась, кладет этот пакет в другой. На этот раз все в порядке.

Потом он моет руки и делает себе два огромных, прекрасных бутерброда. Пьет чай. Смотрит повтор программы о ремонте, где два юных дизайнера с помощью нескольких восторженных девушек старательно портят доверенную им комнату выигравшего конкурс счастливчика. Когда счастливчик входит в преображенное пространство, по его лицу пробегает нервная волна и он, запинаясь, говорит: «Не ожидал…» Дизайнеры сияют. Откуда-то сзади, видимо со стороны оператора, доносится смешок. Мужчина тоже смеется и выключает телевизор.

Потом он идет гулять. Он выбрасывает мешок с мусором, потом доходит по дороге до церкви, потом идет дальше – до магазина на углу. Обратно возвращается через лес и вдруг видит гриб – крепкий, красивый, как будто нисколько не замерзший мухомор. Мужчина достает мобильник и фотографирует гриб – наверное, последний в этом году.

Когда он возвращается, телефон опять звонит. На этот раз это мама. Она волнуется, не холодно ли ему – и он утешает ее, говоря, что и так нисколько не холодно, а вечером он затопит камин и будет вообще жара, как в Африке. Мама напоминает ему, чтобы он не забывал надевать шапку. Мужчина обещает не забывать. Потом мама спрашивает: «Как же там твои, без тебя?» Мужчина уверенно и спокойно говорит, почти по слогам: «Замечательно они там, просто за-ме-ча-тель-но»

- Ты всегда был очень упрямым, - мягко говорит мама. Мужчина слышит вторую, не произнесенную часть фразы – «но я все равно тебя очень люблю» - и поэтому не злится.

Он еще раз обещает надевать шапку, да-да, даже если выходит ненадолго. Рассказывает маме о мухоморе и обещает показать фотографию. Так хорошо заканчивается этот разговор.

Мужчина разжигает огонь в камине. Включает телевизор. Берет книжку. На улице быстро темнеет и в комнате становится очень уютно. Мужчина откладывает книжку. Выключает телевизор. Смотрит на огонь. Потом он берет телефон, создает смс-ку и пишет: «я - упрямый». Стирает, никому не отправляя. Немного думает и быстро набирает: «Я – идио..» и опять выходит, не сохраняя текст. Потом пишет: «Может быть…», выходит, опять пишет: «Может быть, мы» - и быстро откладывает телефон в сторону. Включает телевизор, берет книгу, потом опять берет телефон, стирает последние написанные им слова и снова откладывает телефон на стол.

Потом он ужинает, смотрит новости, долго принимает душ, чистит зубы. Проверяет, все ли в порядке, закрыта ли дверь, выключен ли газ, погас ли огонь в камине. Поднимается на второй этаж в свою спальню. Ложится в постель, положив телефон на тумбочку в изголовье. Мужчина смотрит в окно, где видно темное небо с узорами березовых веток. Туча улетает и мужчине кажется, что появляются звезды. Или это он уже спит?

В это время приходит смс-ка. Телефон вздрагивает и падает с тумбочки на пол. Падает неудачно, вылетает аккумулятор, отваливается какая-то маленькая деталька, а главное – разбивается экран. Мужчина медленно садится в постели.

Он подбирает в темноте, только при сумеречном свете из окна, кусочки телефона. Держит их в руках. Потом быстро, также не включая свет, одевается.

Мужчина спускается, проходит в гараж, открывает его, садится в машину и выезжает из дома. Оказывается, на небе действительно появились звезды – ветер прогнал тучи. Стало очень холодно и ясно. Воздух вкусный и сухой. Мужчина запирает ворота.

Он едет по ночной дороге, глядя вперед. Его рука спокойно лежит на руле. Рядом – остатки телефона на сиденье. Мужчина морщится, пытаясь придумать первую фразу: «Я просто хотел узнать, что ты написала в смс-ке…» или «Знаешь, я не смог прочитать смс-ку и решил…» или «Ты понимаешь, телефон разбился, а я …» Потом он понимает, что это не имеет значения, и немного прибавляет скорость.

Когда через пару дней он заберет телефон из починки, он узнает, что это была смс-ка от Билайна «Сумма выставленного счета 586.19 р., оплата до…»

Сейчас он сидит и смотрит на дорогу. Перед ним постепенно разгорается зарево большого города, машин становится больше, и мужчина перестраивается правее, чтобы уйти на МКАД.

Он бросает короткий взгляд в зеркало заднего вида. Там, в темноте тает оставленный им позади необитаемый остров.

история о старом кресле

А вот еще странная история с открытым финалом и неясным значением.

Его жена любила говорить, что она поставит мужу памятник с надписью: «Ничего особенного» или «Ничего не происходило с такого-то по такое-то число». То, что памятник придется ставить именно ей, а никчемушный Дима уйдет в небытие посмертное после небытия прижизненного подразумевалось само собой.

Она была очень активная. Ей все было интересно. Все ее возбуждало – и новая выставка в Манеже, и спектакль, идущий в захолустном театрике, и мода на цветные колготки. Жизнь дарила ей кучу, просто кучу впечатлений.

Димка больше всего любил сидеть с книжкой в кресле. Идеально – грызть яблоко и пить чай при этом. Димка работал экономистом в ВУЗе. Считал  доход от прибывающих платных недотеп, расход на добавки преподавателям. Сводил дебет с кредитом и вполне успешно. ВУЗ не то, чтобы процветал, но не хирел, что в наше сложное для образования время тоже неплохо.

Димка не любил дачу. Категорически. Совсем. Он, конечно, ехал с женой и друзьями, сидел у костра, стараясь попасть на более дымную сторону – комаров очень не любил. Он слушал разговоры о смысле жизни. Отказывался от еще одной бутылочки пивка («я же завтра с утра за рулем»), вызывая возмущенное: «почему с утра? Вы что, утром поедете? Оставайтесь! Купаться пойдем! Да и вообще, что за фигня, поедете в понедельник утром». Димка оставался, но уже часов с трех пополудни начинал зудеть про пробки, и про то, что завтра на работу, и что, неужели еще о чем-то не наговорились… Он спокойно и уверенно вел машину, развозил по домам пару друзей, и наконец, поворачивал ключ в замке своего дома. Мыл руки, наливал себе большую чашку чая и садился в кресло со вздохом: «Господи, как же хорошо, что я дома!»

Так длилось что-то около десяти лет. Наконец Димкиной жене надоело это невыводимое из себя спокойствие, это сидение в кресле и не хождение куда бы то ни было. Жена ушла, оставив Димке кресло и книги. Он не возражал, хотя, например, машину ей было забрать сложновато из-за отсутствия прав. Поэтому за машиной она приехала в сопровождении приятеля, на которого Димка невозмутимо выписал доверенность. Через какое-то время жена вышла замуж за этого самого приятеля, а машина стала их совместной собственностью – а собственностью Димкиной, соответственно, быть перестала. Он не возражал.

Пришлось Димке ходить пешком через парк. Он не расстраивался, ему нравилось. По утрам в парке хорошо дышалось, там светило солнце и была то роса на утренней зеленой траве, то красно-желтые листья шуршали под ногами, то снег похрустывал и серебрился, совершенно как в романсах 19 века. Димка похудел, подтянулся, помолодел. По дороге к метро он успевал подумать о прочитанном накануне или о чем-то еще. Когда он ступал на эскалатор, у него в глазах еще светились отблески несвоевременных и неторопливых мыслей. По вечерам он шел через парк быстрым шагом, наблюдая за тем, как его тень от фонарей то обгоняет, то остается сзади, а то и вовсе раздваивается – между двумя фонарями. 

Потом он входил в дом и негромко сам себе говорил: «Господи, какое счастье! Я дома!» - наливал себе чашку чая, брал яблоко и садился в любимое кресло – старое-престарое, с деревянными плоскими ручками, на которые было так удобно ставить чашку, уютное и теплое, с высокой спинкой, на которую всегда можно было откинуть голову. В этом кресле Димка всегда чувствовал себя особенно уютно, особенно защищенно.

В феврале он познакомился с шведкой – потомком викингов, как она сама себя называла. Шведка была синеглазая, рыжеволосая, старше Димки на два года. Гуляли по Москве (я хочу показать тебе еще одно место в Замоскворечье, давай заглянем в этот двор). Сидели в кафе, разговаривали, смеялись. Покупали мороженое, несмотря на несезон.

Неожиданно оказалось, что Димка – красивый мужчина. До этого сослуживцы и друзья странным образом видели его таким, каким его видела та, первая жена – запыленным и не слишком нужным человеком, с которым ничего не происходит. Теперь же, кто бы на Димку ни взглянул, он смотрел как будто сквозь фильтр синих глаз шведки и уже не мог видеть его иначе – Димка оказался высокий, стройный, красивый мужчина. Интересный собеседник, нестандартный ход мысли, яркие и насмешливые глаза. Столько читал, столько всего знает. Бывшая жена столкнулась с ним как-то у метро в центре города. Начала было что-то доброжелательно-насмешливое говорить, но вдруг замяла свою фразу и встревоженно замолчала.

Она подумывала опять с ним случайно встретиться (бывшая жена была мастером по устраиванию правильных случайностей). Но уже через неделю Димка уехал в город Уппсалу, где расположен один из старейших европейских университетов. Также там есть кафедральный собор, мечеть и дом Карла Линнея (а заодно и его могила). И разумеется, над городком возвышается прекрасный краснокирпичный королевский замок. И это все досталось Диме взамен кресла. Кресло выбросили – оно бы не пережило переезд, старое было, что поделаешь.

Димка выучил шведский язык и поступил на работу в Уппсальский университет. Ему все легко давалось, и вдруг все стало получаться и стремительно устраиваться. Он разрабатывал свою научную тему и довольно скоро стал называться гордо «профессором». Дима разработал оригинальную теорию влияния стоимости образования на потенциал студента. Теория была спорная, но тем больше студентов записывались на курс к этому высокому красивому профессору. Девчонки влюблялись, мудрая синеглазая шведка не возражала.

Еще через пару лет они удочерили девочку-полукровку, чьи родители не смогли ассимилироваться в северной стране и умерли то ли от мороза, то ли от попыток согреться с помощью крепкого алкоголя. Девочку сначала представили как умственно отсталую, но Димка уверенно сказал, что по колоссальному опыту нашей страны – такие дети чудовищно запущены и ничего больше. Девочка оказалась смешной, симпатичной, сообразительной и уже через несколько месяцев начала читать наизусть коротенькие стишки на русском языке – что никак не подтверждало теорию об умственной отсталости.

Уже по самой настоящей случайности Димкина первая жена увидела его – такого европейского – в компании двух красавиц – рыжеволосой шведки и смуглой глазастой дочки. Все трое они смеялись взахлеб, и первую Димкину жену не заметили. Они тогда приехали в Россию на пару недель – показать девочке Ясную поляну, Пушкинские горы, ну и Москву, конечно. Димкина первая жена взяла себя в руки и не позволила себе расстроиться (ну и слава Богу, что у него все хорошо, а то меня бы угрызения совести мучили), но еще какое-то время он ей снился – викингом, на носу узкого стремительного судна – прекрасный и устрашающий одновременно.

Казалось бы, все случилось, все произошло. Жизнь все устроила как надо. Уппсала. Работа в Университете. Жена с синими глазами. Талантливая умница дочка. Путешествия.

Но на встрече бывших однокурсников, на двадцатилетии выпуска, Димка неожиданно сказал нашему общему другу, а тот пересказал мне. Так вот, Димка сказал: «Если бы ты только знал, как я был счастлив тогда, сидя в том своем кресле. Я и сейчас иногда вспоминаю, как прекрасно было вернуться домой, налить чайку и сесть в кресло с книжкой. Ничего подобного с тех пор в моей жизни не было… Господи, иногда я думаю, что мог бы просидеть в нем всю жизнь…» и стал показывать фотографии могилы Линнея, дочки, собиравшей цветы у королевского замка, его университетской кафедры, прогулок по знаменитым Великим курганам-могильникам и набережной реки Фюрис…

Потом мы долго спорили, надо ли было Димке бежать за его счастливой, но беспокойной судьбой. Надо ли было ему это все, или он мог остаться, и так - в своем кресле - самом счастливом месте для него - дожить свою жизнь. Пусть в итоге кто-то написал бы на могильном камне: «Ничего не происходило»… Возможно, это было бы его собственное ничего, сшитое точно по мерке его спокойной и доброй души. Но с другой стороны – девочка? Уппсала? Курс в Университете и три опубликованные книги по теории образования?

Странно устроен человек. Я надеюсь, что Дима купит себе уютное кресло с высокой спинкой и будет читать книги, тепло и защищенно закопавшись в его мягкие недра, слушая как смеется его дочка и шуршит на кухне жена, наливая чай… Это было бы правильно, наверное. Но кто знает?

о выборе

Во время выборов последних лет часто возникает идея, что нужно голосовать за коммунистов, потому что это единственная оппозиционная сила, которая просто в силу численности имеет шанс хоть как-то уравновесить наш основательно перекошенный режим. 

Старый Тбилиси

Каждый раз я понимала, что я просто не могу – физически не могу, как сесть на шпагат – сделать это. И когда пыталась объяснить, хотя бы себе самой – не могла найти разумных объяснений. Говорила просто «я жила при коммунистах у власти и мне не понравилось» - но это, конечно, ничего не объясняет.

А вот вчера наткнулась на старое стихотворение Галактиона Табидзе и вдруг поняла, почему.

«Сегодня ночью опять видела тебя во сне: будто я в колыбели, но не маленькая, а взрослая. Колыбель вся соткана из переливающихся золотых нитей, и тут же рядом сидишь ты и громко читаешь мне лист бумаги: «Вот тебе желанная свобода, и впредь будь осмотрительней!...» Проснулась я вся в слезах». Из письма Ольги мужу Галактиону из лагеря.

Галактион Табидзе

Галактион, двоюродный брат Тициана Табидзе, тоже известного поэта, друга Пастернака, был женат на Ольге Окуджава – тетке Булата. Судя по всему, что я читала об Ольге, она была очень тихая, очень красивая и милая. Она писала потрясающие письма из лагеря – отрывки приводит Дмитрий Быков в книге об Окуджаве (серия ЖЗЛ). Письма такие яркие, образные, удивительно красиво написанные – похоже, что Ольга, тетка и жена поэтов, и сама была очень талантлива.

Ее забрали сначала за троцкизм на два года в 1930 году, потом - за принадлежность к семье, где арестовали почти всех членов – в 1937. В страшный первый год Великой Отечественной, когда  враг наступал, от бесполезных заключенных просто избавлялись. Так, 11 сентября 1941 года под Орлом были расстреляны около 200 человек, среди них было много женщин. И Ольга в том числе.

«Мороз перламутром разукрасил стекла барака, а на них мне, как в детстве, чудится целый сказочный мир: и волки, и медведи, и множество птиц, и других живых существ. Ах, Галактион, в который раз я уже гадаю, даст ли этот новый год мне желанную свободу?» Из письма Ольги мужу Галактиону из лагеря.

Ольга и Галактион

Дмитрий Быков приводит деталь: в лесу заранее были выкопаны с корнями деревья. В образовавшиеся ямы скидывали трупы, а деревья потом посадили на место. Потом на место захоронения несколько раз отправлялись НКВД-шники под видом грибников, чтобы проверить, все ли спокойно. Они отправляли доклады «обстановка не нарушалась». Ну и заодно, наверное, собирали осенние опята.

Галактион Табидзе выбросился из окна психиатрической клиники в марте 1959 года, когда к нему пришли из КГБ подписывать письмо с осуждением Пастернака. Тициан Табидзе был расстрелян в 37-м.

И вот я теперь понимаю. Коммунистическая партия всегда действовала, исходя из идеи «лес рубят - щепки летят». Ради идеи можно было пожертвовать чем и кем угодно – причем иные почему-то предпочитали жертвовать не собою, а кем-то из соседей. А я в принципе не согласна с таким подходом. 

Я уже когда-то говорила о том, что вся мировая социология – за все время существования – делится на две большие ветки-части. Некоторые считают, что государство важнее человека и человек должен подчиниться общему движению, даже если это подчинение обозначает его гибель. Другие же (и кстати, все дореволюционные российские социологи) – выбирали другой подход: что государство – это только механизм, который обеспечивает своим людям защиту и поддержку, но не мешает им жить по своему – пока они не нарушают неких общественных табу, лаконично прописанных в Библии.

Так вот, я тоже так считаю. 

 

Человек, который приходит в коммунистическую партию, получается, разделяет мнение, что можно  было убить двух неплохих грузинских поэтов, а также всю семью жены одного из братьев. Эти молодые люди не были преступниками и ворами. Они, наверное, много пили, могли похулиганить, устроить некий романтичный выпендреж (или как сейчас говорят, хэппенинг), они не были взрослыми и солидными и (специально для националистов!) - вообще были грузинами. Они не лезли в дела партии и правительства, потому что были заняты творчеством и любовью. И вот их назначили теми самыми щепками. 

«Тбилиси, наверное, теперь утопает в зелени, в цветах… Солнце заполнило и нашу комнату, где некогда жила и я: лучи солнца вызолотили всю стену узорами. Да будет тебе, Галактион, лучезарное солнце на радость! И мне хочется быть дома, хочется знать, как ты живешь, и всякая мелочь меня интересует» Из письма Ольги мужу Галактиону из лагеря.

 

Я понимаю, и даже надеюсь, что сейчас в коммунистическую партию, как и почти в любую другую официально действующую российскую партию, приходят люди, озабоченные проблемами своей карьеры и обогащения. Им, в общем, наплевать на теории. Наверное.

Но все равно. Я не буду голосовать за коммунистов. Ничего личного, но я не стала бы пожимать руку, измазанную даже в тривиальном говне. А уж тем более – руку, которая ничего не имеет против того, чтобы испачкаться в крови.

Кстати, речь не только о коммунистах – о любых людях, которые считают, что во имя идеи можно убить живое существо. Это в той же степени касается и тех ублюдков-догхантеров, которые ради правильной, в общем-то, мысли (собака не должна быть опасной для человека) убили мой любимый парк. Целиком убили. Раньше в парке была уникальная экосистема, жили совы. Раньше там в любое время суток можно было безопасно идти – аллеи освещены, по ним идут собачники с собаками – все живо, спокойно, гуляй себе по дороге домой. Тем более, что у нас вокруг парка очень хорошие дома стоят, там живут разумные и приятные люди. Теперь аллеи освещены по-прежнему, но смотришь туда вечером – а там только смазанные силуэты мужиков в спортивных костюмах и капюшонах, надвинутых на низкие лбы. Не хочется туда идти. Страшно.  Сам Парк для меня всегда был живым, мыслящим, чувствующим существом. Иной раз, погуляв, пробежав по нему, поднимаясь по оврагу, ведущему к Раменкам, я оборачивалась и искренне говорила: «Спасибо!» - как собеседнику и другу. Сейчас даже ярким днем он стал пустым, мрачным, почти что мертвым – а ведь там так красиво сейчас… Я все жду – может, придет в себя? Оклемается? 

Если уйти немножко в сторону.

Я помню, как на лекциях по этике (был у нас такой предмет) нас спрашивали: «Если одновременно гибнут старик и ребенок, кого правильно спасать с точки зрения морали?» И отвечали, что на этот вопрос нет правильного ответа. Нельзя выбирать между человеком и человеком. 

 

Позже мой знакомый врач-реаниматолог рассказывал, что у них есть негласное правило – спасать людей по очереди – исходя из времени поступления в отделение. Он приводил пример, когда ему привезли мальчика-дауна, а вслед за ним – прелестную юную девушку. И он спасал сначала мальчика, потом девушку – опять-таки потому что между людьми выбирать нельзя.

И об этом же я думала, когда читала самую страшную из книг – «Выбор Софи» Уильяма Стайрона. (Потом был снят очень хороший фильм с гениальной Мерил Стрип в роли Софи). Там фашист предлагает женщине выбор между ее детьми – один будет убит, другой – нет. А выбрать должна мать. Она выбирает, и вроде бы разумно (девочка маленькая, ее шансы в концлагере и так равны нулю, да она и не понимает пока что ничего, а мальчик – старше, сильнее, взрослее и он понимает смысл вопроса) - но жить после этого оказывается невозможно.

Meryl Streep in Sophie's choice

И такой же выбор описывает Эфраим Севела. Мать выбегает вслед грузовику, увозящему детей. Она протягивает драгоценную брошь и просит вернуть сына и дочь. Но немецкому солдату лень искать старшего мальчика, а вот маленькую девочку он отдать готов – она под рукой. И мать отказывается – или обоих, или никого. В итоге мальчику удается сбежать, девочка погибает – и он не пытается вернуться в семью, найти родных. Но именно отказ матери выбирать делает для сына возможной всю его дальнейшую жизнь. Если бы она взяла дочь, а сын бы потом сбежал, и вернулся домой – смогли бы они –  каждый из них – жить после этого? 

Но это между человеком и человеком выбирать нельзя. А вот между человеком и идеей – можно. Живое, одушевленное – всегда важнее. Мне так кажется.   

Может, это все и не имело смысла писать. Просто попалось стихотворение Галактиона Табидзе, написанное им в тот день, когда арестовали Ольгу.

А, кстати, вот оно:

Ночь за окном,

И в уголок забился

Чуть теплящийся свет одной свечи

С тех пор, как образ твой исчез в ночи –

Из дому вышел и не возвратился.

Смех,

Взрывчатый и звонкий каждый раз,

И слезы, и сиянье этих глаз,

И радостный и нежный их рассказ –

Из дому вышли и не возвратились.

И кажется:

С ее глазами мгла

И песнь, и боль, и месть мою взяла.

И вслед за ней вся жизнь моя ушла –

Из дому вышла и не возвратилась.