история о прощении

Ирина Анисимова-Вульф

Прочла сегодня утром короткую историю. Она короткая, странная и теплая, несмотря ни на что. И мне кажется, сейчас уже невозможная (надеюсь в этом ошибаться).

Фаина Раневская, после того, как истории ее собственная и ее родных категорически разошлись, стала фактически частью семьи актрисы Павлы Вульф. Кем-то вроде приемной дочери. А у Павлы Вульф была и родная дочь, также ставшая актрисой - Ирина. Получается, она стала Раневской названной сестрой.

Так вот, в воспоминаниях о Раневской сын Ирины Вульф Алексей Щеглов рассказывает следующее:

Начало войны. Они едут в эвакуацию в Ташкент. Ребенок Ирины совсем маленький, ему года два или даже меньше. Он тяжело болеет. С ними в вагоне едут две женщины, жены ответработников (как-то так называлось то, что сейчас обозначается аббревиатурой VIP). Женщинам не нравится, что ребенок плачет, и они пытаются Ирину с мальчиком, а заодно и Фаину Раневскую, высадить с поезда. Устраивают демарши, пытаются договориться с проводником, чтобы он их выкинул где-нибудь на полустанке. Чуть ли не вещи выкидывают. (Война, голод, неразбериха, тяжело больной ребенок).

Она же

Тем не менее, они все приезжают в Ташкент. Ирина устраивается работать к Михаилу Ромму на киностудию. В частности она подбирает персонал. И к ней пришли те самые две женщины.

Алексей Щеглов пишет (так просто!): "Мама пожалела их и взяла".

Сколько за этим удивительного, того самого христианского прощения,  да? Умение обнулять свою жизнь, свои обиды. Удивительное достоинство (она оказалась выше причиненного ей зла). Сколько обычной, глупой, прекрасной, редкой доброты.

Как приятно, что такое бывает. Хорошо утром попробовать ощутить, примерить на себя это состояние. Смогла бы я - вот так - простить? Простить глупость, зазнайство, стремление обеспечить себе бОльшую дозу комфорта за счет жизни - жизни! - двух молодых женщин и крошечного ребенка? Честно - я не знаю. Но история очень хорошая.  

измерение денег

Сегодня утром встретила двух уже немолодых женщин. Они шли навстречу мне по тротуару, старомодно поддерживая друг друга под локоток. Мы разминулись, и я услышала фразу:

"Ну разве это деньги? Этого же не хватит даже на килограмм персиков!"

И я подумала, что пока женщина считает деньги в килограммах персиков (Москва, конец ноября) - у нее все нормально с деньгами. И это хорошо.

В Крыму (сказка о курочке)

Крым. Начало мая. Невысокие старые горы. Цветут дикие маки. Совсем далеко, на склоне, стоит домик лесника. Трава свежая, невероятно зеленая: те, кто приезжает в Крым летом, купаться, такой уже не застанет – когда море станет гостеприимным, трава уже будет выцветшей и пожухлой. А сейчас море прозрачное, тихое, море в себе. Оно отдыхает от визга ныряющих детей, от размашистых гребков плавцов, от брошенных в него окурков и огрызков. Море холодное, ему еще очень хорошо. Редко-редко выйдет к нему кто-то из гостей, зайдет быстрым шагом, проплывет в хорошем темпе пару метров и выскакивает на берег – скорее вытираться и одеться потеплее. Это ничего, не страшно, морю даже забавно, как будто щекотно.

Совсем недалеко от берега проплывает пара молодых дельфинов. Их родители смотрят на это сквозь пальцы – сквозь ласты – пусть пока молодежь развлекается. Чуть позже, когда на пляжах появятся мамы с детьми, влюбленные парочки, шумные подростки, полетит волейбольный мячик в воду, - старшие дельфины строго-настрого запретят молодняку появляться в этих местах. А пока что дельфины-юнцы кувыркаются в сотне метров от берега, разглядывая такой странный мир людей. Устроили себе приключение.

По узенькой тропинке с трудом идет женщина. Тропинка не такая уж крутая, это только пологие предгорья старой горы, можно было бы и побежать. Но женщина – хромая. Врожденный вывих бедра. Поэтому ей тяжело идти и по ровной-то дороге, а по горной тропинке – совсем неловко. Женщина опирается на костыль с упором в локоть, внимательно смотрит на дорогу. Иногда она останавливается и отдыхает, переводя взгляд на горы, небо, цветы вокруг. А море еще не видно, нужно подняться повыше, но его близость уже чувствуется – с легким ветром налетает запах, в воздухе есть та особенная свежесть, которая бывает только там, где есть горы и море.

Женщина специально решила идти гулять одной. Она приехала сюда, чтобы подумать, возможно, сделать выбор. Ей нужно пространство и одиночество. Море, небо и горы. Вот она делает еще несколько шагов, и море появляется перед нею. Она идет чуть выше и дальше.

Летом здесь будет полно народа, а сейчас еще никого нет.

Женщина подходит к небольшому кусту с зеленовато-серебристыми листьями, как будто покрытыми изморозью. Смотрит внимательно на траву – нет ли в ней змеи или муравейника. Убедившись, что все в порядке, она садится и смотрит на море.

Женщина хотела серьезно подумать, разобраться в одном сложном вопросе, но сейчас ей в голову лезут всякие пустяки.

Она вспоминает, как жила здесь, в поселке внизу. Как они приезжали с матерью и братом каждое лето, пока не выросли. Как ходили купаться, перебаливали короткую акклиматизацию, читали вслух книжки по вечерам.

Как она болела ночью и не могла сразу встать с кровати, а мама вечером ставила стакан с водой на тумбочку рядом. От слабости и температуры больная нога совершенно переставала слушаться. Когда вода заканчивалась, девочке приходилось добираться по стеночке до кухни. Иногда она падала, и разбуженный брат подскакивал, хватал ее и тащил обратно на кровать – и потом приносил ей воды. Иногда он спрашивал, как будто зло: «Чучело, ты в туалет не хочешь?» - и если она молчала и не мотала головой отрицательно, то он также вроде бы недовольно и сердито, а на самом деле довольно аккуратно вел ее в туалет. Мама к ней ночью не подходила почти что никогда, разве что уж совсем высокая была температура.

А если девочка хотела взять с собой на пляж игрушки, то ей складывали их в небольшую сумочку и вешали на плечо. Девочка тащила свой надувной круг, сумку с игрушками, а ведь тогда не было модных костылей с упором в плечо, так что ей сложно приходилось, особенно на лестнице к пляжу. Брат всегда шел на шаг ниже ее, вроде бы отвернувшись, но вниманием весь был обращен к ней. Девочка точно знала, что если нога подвернется или костыль соскользнет со ступеньки, он ее поймает, подхватит, будет ругать, дразниться, но не даст упасть. Мама всегда шла чуть поодаль, как будто стеснялась своего ковыляющего ребенка, пыталась хотя бы ненадолго выглядеть свободной, счастливой, ни в чем не виноватой.

Интересно, думает женщина, глядя с горы на тот самый пляж, к которому сейчас ведет совершенно другая, новая лестница, интересно, мама была так холодна ко мне – почему? Пыталась сопротивляться грызущей ее изнутри вине? (Зачем, отчего – может быть, что-то сделала не так во время беременности или – наоборот – не сделала чего-то? Не посмотрела вовремя на складочки ножек и попки у младенца – а ведь можно было сделать операцию – нет, опоздали...) Или, может, она сокрушалась, что вообще согласилась рожать еще одного ребенка? Старший - красивый, милый и умный мальчик – ну зачем она решила оставить это, непонятное, вечно привлекающее сочувственное внимание незнакомых людей, требующее помощи дитя? 

  

Женщина в сотый, в тысячный раз думает: «Хорошо бы точно знать, совершенно точно, что мама тогда так обращалась со мной, чтобы я выросла нормальной, стойкой, самостоятельной, чтобы научилась делать все то, что я сейчас могу делать».

«Как хочется знать, без сомнений, без предположений, что мама выбрала все самое лучшее для меня, сделала так, чтобы я чувствовала себя свободной, нормальной, не хуже и не слабее других?»

«Как бы я была счастлива, если бы знала наверняка, но только совсем наверняка знала,  что это была тактика и стратегия, порожденная любовью, а не просто равнодушие к неудачному, сложному ребенку...»

 - Нелюбимому ребенку, - говорит она себе и молчит, даже внутренне молчит после этих слов. Просто смотрит на море.

Потом смотрит на небо, потом оглядывает себя. Немного полноватая фигура, смешная растрепанная тень на траве.

«Если бы мама была жива, - думает женщина, - я бы обязательно спросила ее об этом»

Может быть, именно потому, что мама предвидела свой, такой ранний уход, - приходит ей в голову, - она и постаралась стать не слишком важной, не слишком нужной – чтобы девочке было проще потом без нее?

Женщина смотрит на небо, по которому медленно, лениво, уже почти по-летнему, скатываются с высокой горы облака.

- Ну хорошо, - говорит она вслух, а мне-то что теперь делать?

И возмущенно смотрит на лошадь, пасущуюся неподалеку. Лошадь отгоняет мух длинным хвостом и на вопрос не отвечает.

 - Если я не знаю, любила ли меня моя мама, - поясняет женщина лошади, и облакам, и морю, хотя оно не так уж близко, - если я не знаю, была ли она хорошей или плохой матерью, любящей и разумной, или равнодушной и холодной, как мне быть вот с этим? – и она показывает лошади и облакам на свой собственный живот.

Лошадь нервно оглядывается, перебирает ногами. Наверное, ей не нравится тональность, в которой говорит женщина. Неподалеку бегает совсем новенький, урожая этого года, жеребенок. Лошадь подзывает его к себе, на всякий случай. Женщина улавливает волнение лошади и на всякий случай начинает говорить тише, теперь уже только морю и облакам.

Но ничего нового она не сообщает, она только повторяет свой вопрос несколько раз, все спокойнее и спокойнее, как если бы с каждым повторением ответ становился все очевиднее.

- Понимаешь, - говорит женщина доверительно серебристому кусту, под которым сидит, и куст шуршит ей что-то свое, растительное, в ответ, - понимаешь, я же похожа на нее! Я сама это вижу с каждым годом все лучше и яснее. И брат говорит, что похожа. А что это значит? Ну вот что?

Она замолкает и сидит, опять просто глядя на небо. Она думает, что не имеет права оставить этого неожиданного, незваного ребенка –  она будет ему такой же неправильной, плохой матерью, какой была ее собственная. Выбор прост и он уже сделан.

 Духи горы, жившие на ней много столетий, расстроены. Они волнуются ветерком в волосах, бегут по траве нежными волнами. Они размахивают ветками куста, под которым сидит женщина. Они шепчутся и смотрят на море, как если бы ждали от него совета.

Женщина теперь просто сидит, молча, отдыхает перед сложной дорогой назад. Все решено.

Она слышит быстрые шаги и улыбается, потому что до сих пор знает наизусть все особенности этой походки, может узнать ее днем или ночью, на гулком городском асфальте – или сейчас, на горной тропинке.

Брат подходит к ней и садится рядом.

- Ну что? – спрашивает брат, - о чем ты тут переживаешь, чучело?

- Ни о чем, просто смотрю на море, - отвечает она, сразу решив, что не будет посвящать брата. В конце концов, это дело такое, женское, природное. Мы можем говорить о нем с небом или лошадью, но не с мужчиной, даже самым родным.

- А это возможно физически? Не опасно? И как муж? – спрашивает брат, проигнорировав решение женщины ничего ему не объяснять.

Она кивает два раза, но потом решает все же включить звук: 

- Физически – абсолютно. Не скажу, что легко, но это ведь и вообще нелегко. А сейчас... все можно, не проблема. Муж – будет рад, он давно хотел, просто боялся просить, волновался за меня. Но...

Она хочет сказать, что ребенка не будет. Она хочет объяснить, что виновата в этом их мать, которая ни разу в жизни не сказала, что любит ее.

Но брат как-то так хорошо молчит, что и ей становится хорошо и спокойно молчать рядом. Она прижимается головой к его плечу, и они смотрят на море, вдвоем, вместе.

И вдруг она отчетливо вспоминает, как она болеет, совсем маленькая. Ей тогда делали какой-то совсем зверский массаж, ужасный просто. Ночью нога болела невозможно. А она была маленькая и плакала, и не давала родителям спать. Мама подходила к ней и начинала тихо рассказывать такую специальную "сонную" сказку про курочку. Как эта курочка все идет и идет по дорожке, и встречает то одного зверя, то другого, и каждый ей что-то дарит. В этой сказке не было ни проблем, ни задач, ни опасностей – просто лесная дорожка и маленькая курочка, идущая по ней. Под эту сказку девочка всегда засыпала, а иногда и мама ее тоже, рядом.

Идет курочка, - вспоминает женщина и на ее лице пробивается странная, новая для нее улыбка – и встречает собачку. На тебе, курочка, бублик – говорит собачка и подарила ей бублик... Идет курочка дальше, мимо кустов, мимо цветочков, и встречает кошечку. На тебе, курочка, сахарок, - говорит кошечка...

- Нет, говорит брат, - не сахарок. Она ей что-то другое дарила.

Они опять сидят молча. Вспоминают.

Ничего не поделаешь, думает женщина, у меня нет другого способа узнать свою маму. Теперь - нет. Я не стану ею, но я буду чувствовать, как она прорастает во мне, во всем – и в хорошем, и в плохом. Я услышу ее интонации, ее голос - когда буду разговаривать со своим ребенком - и иногда буду сопротивляться этому. А иногда - нет.

Я буду следить за этим, - обещает женщина пока еще непонятно кому. Я постараюсь быть другой, лучшей. Я скажу своему ребенку, что люблю его, сразу, как только увижу – или еще раньше. Я научусь любить его так, чтобы он это всегда знал. Всегда. И я буду радоваться, когда буду узнавать свою маму - в себе. Ведь быть ею, хотя бы иногда, это - как будто встретить ее ненадолго, разве нет?

- Но что, спрашивает она сама себя, что если я не буду любить его? Что, если мать оставила во мне и это?

- Не знаю, - мягко отвечает она сама себе, в то время, как брат встает и протягивает ей руку. Он помогает ей подняться, так ловко и нежно, как он всегда обращается с нею.

- По крайней мере, думает женщина, - мама подарила мне такого брата. И мой ребенок может стать похожим на него. – Это неожиданная мысль и она кажется женщине очень важной.

Брат подает ей ее модный, легкий костыль. Они идут по тропинке – он впереди, чуть ниже ее, чтобы успеть поддержать, если она споткнется.

Женщина вдруг задает себе другой вопрос: а почему ее брат, будучи мальчишкой, так нежно относился к ней, своей неловкой, неудачной сестренке? Кто научил его так любить ее? Кто сказал ему, что он будет ее помощником, ее поддержкой - навсегда? Отец? Мама? Или брат полюбил ее сам по себе?

Женщина не спрашивает брата об этом – скорее всего, он не помнит этого, он ведь тоже был маленьким.

Ей кажется, что она уже начала думать иначе, как будто что-то в ней навсегда изменилось, проросло, после того, как посидела на этой горной лужайке, и от этого сегодня все появляются такие странные мысли. «Я уже становлюсь иной», - думает она: «Может быть, когда-нибудь я пойму свою маму... или пойму, что, в конце концов, это не так уж и важно».

- Смотри! – вдруг говорит брат громко и останавливается. Он показывает рукой на море, другой рукой поддерживая сестру на склоне горы.

Прямо перед ними блестят, кувыркаются две маленькие глянцевые спинки. Такие хорошенькие, такие славные, такие веселые.

- Первый раз в жизни вижу дельфинов в море, - говорит она.

Они долго стоят и смотрят на море. Молчат. Улыбаются. А потом продолжают спускаться, держась за руки. 

Женщина думает, что им еще нужно вспомнить мамину сказку о курочке.

две маленькие истории о любви

Алла Нагибина

Вот еще у Дениса Драгунского прочитала. 

Моя мама рассказывала.

Писатель Z устроил большой званый ужин. Были там и Нагибин, и Трифонов.

А на следующий день к Алле (Алисе Григорьевне) Нагибиной зашла жена писателя Z. Еще какие-то дамы подошли. Сидели, пили чай в милой женской компании. И мадам Z сказала, делясь вчерашними впечатлениями: 

- Да, какое счастье таких людей у себя в доме принимать. Вот, веришь ли, Алла, я Трифонову на тарелку салат накладываю, а у самой руки дрожат. Юрия Трифонова угощаю, ведь это вообразить себе! - Она вздохнула и доверительно добавила: - А из твоего Юрки настоящего писателя так и не вышло...

Юрий Нагибин

- Иди на хер, - сказала Алиса Григорьевна.

- Что? - не поняла мадам Z.

- Чашку поставь, - сказала Алиса Григорьевна, - и бегом на хер отсюда.

Мадам Z пожала плечами, встала, повернулась и вышла. 

Вот, собственно, и все.

А вот еще одна короткая история, это уже до кучи расскажу.

Одна женщина поссорилась со своим другом. Совсем поссорилась, навзрыд. До "не звони мне больше, не хочу тебя видеть", до "завтра же сменю телефонный номер, чтобы никогда". 

Поссорились, и она пошла гулять. Долго гуляла, перехаживая боль, собираясь с силами. Курила пару раз. Думала, что как раз хороший момент, чтобы расстаться, потому что потом будет совсем невозможно, а сейчас еще, кажется, терпимо. Смотрела на небо, чтобы начать радоваться свободе. Слушала хорошие песни Земфиры и Арбениной.

А потом пришла домой, смотрит - а он ей на фэйсбуке "лайк" поставил за смешную картинку, которую она еще до ссоры выложила. И она вдруг всем телом ощутила, что можно как-то жить дальше. Понаставила ему лайков за что ни попадя и спать пошла.   

Иногда невозможно понять...

Прочла удивительную вещь.

Оказывается, на юге Киргизии – Кыргызстана – есть старая, священная гора Сулайман-Тоо. Я наткнулась на фотографию этой горы случайно, среди многих рисунков, выброшенных поиском в Интернете. Она правда удивительная.

На этой горе есть петроглифы – древние наскальные изображения. Об этом, оказывается, давно было известно. Причем их там очень много. На протяжении веков снова и снова кто-то приходил сюда и делал рисунки, а позже наскальные надписи - о быте и вере жителей Оша доисламского периода – о периодах тотемизма, зороастризма, буддизма, и даже  христианства несторианского толка. Хронологический диапазон изображений охватывает период от эпохи неолита до позднего средневековья. Просто дух захватывает, когда пытаешься себе представить.

Это же действительно уникальное, потрясающее место. Сразу очень захотелось поехать в Киргизию, вот только имя ближайшего к волшебной горе города – Ош – заставило задуматься. Там ведь совсем недавно шли бои, город был сожжен и разрушен, были убиты люди. И на все это смотрела гора Сулайман-Тоо.

Оказывается, еще в 19 веке, в 1885 году, сюда приезжал профессор Петербургского Университета, известный тогда востоковед Н.И.Веселовский – чтобы прочесть уникальную надпись на восточной вершине горы. Далее цитата: «Надпись была выполнена куфическим шрифтом, содержала имя эмира Насра ибн Ахмеда из династии Саманидов и дату – 329-й год хиджры (940-941 годы по григорианскому календарю)».

Понять сложно, но производит впечатление, правда?

Ну вот, а теперь то, что отчего-то страшно удивило меня. Этой – тогда только частично расшифрованной надписи - больше нет. Ее – знаете что? – закрасили краской. Нормально?

Только на восточном склоне горы Сулайман-Тоо пострадало около шестидесяти процентов петроглифов – оба яруса галереи древних рисунков. Их, понимаете, ЗАКРАСИЛИ – причем специально выбрали чрезвычайно стойкую краску.

На других склонах горы испорчены изображения, упоминания о которых встречаются в трудах известных путешественников, историков, в разные века посетивших Ферганскую долину: жертвенные козлы с ростками проросших зерен, идеограмма солнца с разветвленными лучами, сцены охоты древнего человека…

Пропала часть самых древних рисунков – шедших к нам так долго, приветом от первобытного человека.

Туда приходят местные жители и развлекаются так: закрашивают рисунки по контуру, наносят поверх свои имена, зацарапывают рисунки, а иногда просто скалывают их.

Почему им это нравится? Не лучше ли им было бы в кино сходить? (Была шутка, уже не помню о чем - Да ты лучше книжку почитай! - Какую? - Любую!) Это же надо залезть в гору – причем мы помним, а местные должны кожей чувствовать – это древняя, священная гора. Найти там петроглиф. И начать измываться над ним.

Сегодня я пыталась представить себе, что должен думать и чувствовать догхантер, начиняющий сосиску ядом. Несмотря на все омерзение, которое я чувствую к этим существам, я могу себе представить, как они размышляют. Я могу понять ход мысли этого урода – это ужасно, отвратительно, но представимо.

Но здесь я совсем не могу понять – зачем они это делают? Зачем уничтожают то, что могло бы привести в страну поток туристов? Этим можно гордиться. Можно медитировать. Можно просто любоваться. Красивые, уникальные рисунки – что заставляет человека брать острую железяку и сковыривать старые, уставшие камни вместе с рисунком? Лавины на них нет.

Думаю о том, как художник периода неолита (седьмое-третье тысячелетия до нашей эры), лез в гору и рисовал – как они с ребятами переходят от собирательства и охоты к земледелию и скотоводству, как делают первые орудия труда из камня, а потом учатся шлифовать их и даже сверлить, как они делают первые гончарные изделия, начинают прясть и ткать… Обо всем этом есть (или были!) сюжетные рисунки на скалах. Так вот, этот давно, очень-очень давно живший человек мне ближе и понятнее, чем тот, современный, который обводит краской те, давние сюжеты, царапает детали, пишет поверх свое имя или откалывает кусок камня и бросает его вниз. Не понимаю, не могу понять.

До сих пор остались неизученные, неоткрытые культовые места – их на протяжении нескольких веков, а то и тысячелетий никто в мире не видел. И вот если в такое потаенное, скрытое место забираются вандалы, то они могут уничтожить его. Просто так, по приколу. 

Почитала, что говорят ученые – да, говорят, чего-то молодежь наша не понимает. Но неужели не чувствуют? Интересно, что этот процесс особенно активизировался в последние десять лет. До этого вроде не было такого. Модно это, что ли, у них? "О, Алмаз с Эрланом - такие крутые парни, знаешь, сколько они всего на скале понаписали" - так, что ли? 

- Ты пойдешь со мной в кино, дорогая?

- А ты уже уничтожил хотя бы один петроглиф?

Как странно прошедшие в Киргизии войны и революции подействовали на людей. Они пробудили странное желание разрушать, портить, уничтожать.

Древняя, мощная цивилизация - росла, развивалась, искала свой путь. А теперь пришли люди, необразованные, но обладающие таким оружием, как несмываемая краска. Наверное, всегда были дикари, которым было невдомек, что это за рисунки, зачем их беречь - но теперь их вооружили.  

О, вот подумала – может, это они пытаются внести свой вклад в искусство на склонах горы? Ну древние рисовали здесь знаки и символы, а я … ну чего смогу, но тоже… Но почему тогда не рядом, а поверх? Рисовали бы – машинки, экскаваторы, самолеты, что угодно – для ученых будущих веков – но рядом. Им что, места в горах мало? Почему поверх доисторического оленя? Ревнуют к мастерству художника?

Ученые говорят, надо популяризировать. Напечатать брошюры. Экскурсии водить. Ну просто, чтобы объяснить, что это такое. Уже ЮНЕСКО беспокоится, говорят. Но… да, конечно, нет денег, нет сил, сделать по большому счету ничего нельзя. Никому особо не нужно. Эй, говорю я, погодите, мне нужно! Мне, как представителю человечества, это очень нужно. Жалко, что я тоже ничего не могу сделать.

Возможно, это проявление какой-то странной социальной болезни – слишком тяжелыми были последние десятилетия жизни в этой стране.

А смотришь картинки – Господи, как же там красиво! Горы (Тянь-Шань), пик Ленина, Памир, небо такое ясное… Люди симпатичные. Наряды изумительные.

Как странно то, что иногда происходит с нами. 

пакетик чая

Вчера пошла в супермаркет Виктория. Вообще-то, Перекресток мне ближе, но в Виктории продается белорусская сгущенка. А я хочу вам сказать, что белорусская сгущенка – это совсем, совсем другое дело.

Поэтому пошла в Викторию. Через двор – квадратом стоят обычные семнадцатиэтажки.

И когда я мысленно перебирала в голове список всего, что можно к сгущенке докупить, меня что-то легко ударило по плечу. Оказалось – пакетик чая. Сухой, в яркой упаковочке из фольги. Совершенно обычный. Стукнул легонько по плечу и отлетел на засыхающую декоративную капусту, которой жильцы украсили свой двор.

Я шла и думала: кто и зачем будет выбрасывать пакетик чая.

Представилось так: они всегда спорили из-за этого последнего пакетика. Это была одна из игр их молодой семьи. Если оставался последний пакетик чая в пачке, то каждый пытался схватить его для себя. Он часто выигрывал, но смеялся всегда, даже в случае, если она успевала первой. Она же иногда забывала, что это игра, и сердилась. Ей казалось, что в этом неуступании последнего пакетика кроется его пренебрежение к ее женским правам. Однажды они даже поссорились из-за этого. На следующий вечер она обнаружила треугольный знак с туфелькой, прилепленный к пачке чая. Он не поленился, заехал в автомагазин или на заправку и купил. 

Знак потом куда-то подевался, а в борьбу за последний пакетик вступили дети. Они могли ужинать в разное время, но всегда, всегда вечером пили чай вместе. И когда пачка подходила к концу, то все старались подгадать так, чтобы получить последний пакетик. Иногда (накануне экзаменов, например, или после неприятностей на работе) семья аккуратно подыгрывала: вдруг кто-то вспоминал о срочном звонке по делу или выходил из кухни за книжкой, чтобы что-то показать. И тогда волшебный пакетик доставался тому, кому надо.

Я представляю себе женщину, которая стоит в непривычно тихой кухне. В доме везде наведен порядок и пахнет пустотой. Она смотрит на последний пакетик чая в пачке и думает, что теперь он всегда будет доставаться ей. Она берет его, не снимая яркой фольги, и выбрасывает в окно. И он летит как некий экзотический лепесток, через запад на восток, через север, через юг, возвращается, сделав круг, легонько бьет по плечу женщину, идущую в супермаркет за белорусской сгущенкой, и падает под окно на подмерзшую декоративную капусту.

В этот момент наваждение рассеивается, все оказывается дурным сном, на кухню входит муж, смеется и говорит, что визита рассерженного дворника не избежать. Дворники почему-то всегда знают, откуда под окном берется мусор.

Я шла обратно, с двумя пакетами еды (и банкой сгущенки) и вдруг увидела, что вдоль дома, над капустой опять летит пакетик чая. Я остановилась и стала искать источник безобразия. И увидела: примерно на пятом этаже, на подоконнике сидели два мальчишки. Одному лет шесть, второй года на два помладше. Старший поднялся и бросил еще один пакетик в приоткрытую форточку. И они оба смотрели, как летит их самолетик между ветками рябины, как его подхватывает ветер, и он несется - маленький, но отважный – через запад, на восток… Мальчишки хохотали за окном.  Представляю себе, как удивится мама, обнаружив, что ее запасы чая в прямом смысле слова улетучились. Наверное, они потом долго будут вспоминать это, как семейный анекдот: «А помнишь, эти негодяи выкинули чай в окно?». Я улыбнулась и на всякий случай заглянула в пакет: нет, не забыла, молодец. У меня в сумке лежала большая коробка чая с сотней пакетиков в яркой упаковочке из фольги.

другие работы

Иногда, когда я иду мимо Цирка на проспекте Вернадского, я думаю: ах, как клево, как замечательно было бы работать в цирке. Нет, не на манеже, а скромным, но важным человечком: буфетчицей, например. Или бухгалтером. Или … ну не знаю, ветеринаром. Чтобы ко мне приходили пить чай и обсуждать судьбу артисты. А я чтобы их подкармливала и отогревала, слушала их истории и копила их себе в записную книжечку.

Кстати, очень красивая заставка на сайте нашего цирка. Посмотрела вакансии. Но нет, нет, им нужен инженер по охране труда. Наверное, сложная работа для цирка: «Эй, ты гимнаст, куда полез? Как под купол цирка? А ну-ка назад! А ты, девушка-змея, ну-ка вывернись обратно! Молодой человек, отойдите от тигров!!»… И еще вот такая вакансия: Начальник службы кондиционирования и сантехники. Как ни странно, весь мой огромный опыт не подходит для этих двух служб. 

Вообще, много странных работ на Земле. Есть, например, хранители острова – живешь себе на острове, черепах считаешь – а тоже – работа. Или вот интересная профессия – есть такие специальные люди, называют их Hot Walker («Горячий ходок», если дословно) – их специальность заключается в том, чтобы правильно ходить с лошадью после скачек. Лошади же несутся изо всех сил – и потом их обязательно должен кто-то специальным образом «выходить».

А раньше, между прочим, когда-то была такая работа: быть будильником. Так он и назывался «будильник (knocker-up)». Были такие люди, которые ходили от дома к дому с длинной палкой и стучали в окна заказавших услугу. А нянюшки любили загадывать ребятишкам загадку-шутку: «А кто будит будильника?». На такую работу я бы ни за что не пошла – ненавижу будить людей и стараюсь не звонить, если думаю, что человек может спать.

Хотя романтично: ходишь себе в предрассветных сумерках, стучишь в окна и до ближайшей Индустриальной революции еще жить и жить. Хороший будильник, кстати, никогда не отходил от окна клиента, пока не убеждался в том, что тот встал.

Но уж лучше тогда бы я была фонарщиком, как в фильме о Буратино из нашего детства, помните? И песенка Энтина была чудесная!

А еще была забавная профессия: мальчик для порки (или мальчик для битья). В 17-18 веке в Великобритании считали, что в силу божественного происхождения короля и его семейства, выпороть провинившегося принца может только сам король. Но сами понимаете, отец, да еще король, да еще и 17 век на дворе. То война, то обезглавить кого, то на бал (украсившись подвесками, разумеется)… В общем, папа не всегда мог лично выпороть сынульку. А как воспитывать-то? Англичане и до сих, по-моему, не очень верят в возможность воспитания без физических наказаний, а уж тогда-то… И придумали так: выбирали мальчика, родившегося примерно в одно время с принцем. Обязательно из благородного семейства, приближенного к королю. И растили детей вместе, практически как близнецов. Между ними обычно возникала прочная эмоциональная связь. Ну и как следствие, всегда можно было выпороть Мальчика для битья, а принц переживал за него и воспитывался, как миленький. Романтично, да? И как, собаки, уже тогда знали человеческую психологию, хотя слова «эмпатия» наверняка еще не придумали.  

Нет, не хотела бы я занимать эту должность, хотя она и была чрезвычайно престижной. Ох, кстати, одно время также очень, очень престижной должностью при дворе был вытиральщик королевской попы (Groom of the Stool, извините). Тоже кого угодно не брали. По совместительству эти люди становились доверенными секретарями короля, и очень ценились, так как имели практически неограниченный доступ к королю. Попа, конечно, не мозг, а все-же! Видимо, считали, что и ей можно что-то нужное нашептать. 

Эх, думаю я, что заявление "все работы хороши" было некоторым поэтическим преувеличением.

Хорошо, что выходные, рабочие будни ненадолго прервались и можно вообще не работать. Никем. Целых два дня. Ну, уборка, стирка, покупка, обычное домашнее то-се – это же не считается, да? 

история о старом кресле

А вот еще странная история с открытым финалом и неясным значением.

Его жена любила говорить, что она поставит мужу памятник с надписью: «Ничего особенного» или «Ничего не происходило с такого-то по такое-то число». То, что памятник придется ставить именно ей, а никчемушный Дима уйдет в небытие посмертное после небытия прижизненного подразумевалось само собой.

Она была очень активная. Ей все было интересно. Все ее возбуждало – и новая выставка в Манеже, и спектакль, идущий в захолустном театрике, и мода на цветные колготки. Жизнь дарила ей кучу, просто кучу впечатлений.

Димка больше всего любил сидеть с книжкой в кресле. Идеально – грызть яблоко и пить чай при этом. Димка работал экономистом в ВУЗе. Считал  доход от прибывающих платных недотеп, расход на добавки преподавателям. Сводил дебет с кредитом и вполне успешно. ВУЗ не то, чтобы процветал, но не хирел, что в наше сложное для образования время тоже неплохо.

Димка не любил дачу. Категорически. Совсем. Он, конечно, ехал с женой и друзьями, сидел у костра, стараясь попасть на более дымную сторону – комаров очень не любил. Он слушал разговоры о смысле жизни. Отказывался от еще одной бутылочки пивка («я же завтра с утра за рулем»), вызывая возмущенное: «почему с утра? Вы что, утром поедете? Оставайтесь! Купаться пойдем! Да и вообще, что за фигня, поедете в понедельник утром». Димка оставался, но уже часов с трех пополудни начинал зудеть про пробки, и про то, что завтра на работу, и что, неужели еще о чем-то не наговорились… Он спокойно и уверенно вел машину, развозил по домам пару друзей, и наконец, поворачивал ключ в замке своего дома. Мыл руки, наливал себе большую чашку чая и садился в кресло со вздохом: «Господи, как же хорошо, что я дома!»

Так длилось что-то около десяти лет. Наконец Димкиной жене надоело это невыводимое из себя спокойствие, это сидение в кресле и не хождение куда бы то ни было. Жена ушла, оставив Димке кресло и книги. Он не возражал, хотя, например, машину ей было забрать сложновато из-за отсутствия прав. Поэтому за машиной она приехала в сопровождении приятеля, на которого Димка невозмутимо выписал доверенность. Через какое-то время жена вышла замуж за этого самого приятеля, а машина стала их совместной собственностью – а собственностью Димкиной, соответственно, быть перестала. Он не возражал.

Пришлось Димке ходить пешком через парк. Он не расстраивался, ему нравилось. По утрам в парке хорошо дышалось, там светило солнце и была то роса на утренней зеленой траве, то красно-желтые листья шуршали под ногами, то снег похрустывал и серебрился, совершенно как в романсах 19 века. Димка похудел, подтянулся, помолодел. По дороге к метро он успевал подумать о прочитанном накануне или о чем-то еще. Когда он ступал на эскалатор, у него в глазах еще светились отблески несвоевременных и неторопливых мыслей. По вечерам он шел через парк быстрым шагом, наблюдая за тем, как его тень от фонарей то обгоняет, то остается сзади, а то и вовсе раздваивается – между двумя фонарями. 

Потом он входил в дом и негромко сам себе говорил: «Господи, какое счастье! Я дома!» - наливал себе чашку чая, брал яблоко и садился в любимое кресло – старое-престарое, с деревянными плоскими ручками, на которые было так удобно ставить чашку, уютное и теплое, с высокой спинкой, на которую всегда можно было откинуть голову. В этом кресле Димка всегда чувствовал себя особенно уютно, особенно защищенно.

В феврале он познакомился с шведкой – потомком викингов, как она сама себя называла. Шведка была синеглазая, рыжеволосая, старше Димки на два года. Гуляли по Москве (я хочу показать тебе еще одно место в Замоскворечье, давай заглянем в этот двор). Сидели в кафе, разговаривали, смеялись. Покупали мороженое, несмотря на несезон.

Неожиданно оказалось, что Димка – красивый мужчина. До этого сослуживцы и друзья странным образом видели его таким, каким его видела та, первая жена – запыленным и не слишком нужным человеком, с которым ничего не происходит. Теперь же, кто бы на Димку ни взглянул, он смотрел как будто сквозь фильтр синих глаз шведки и уже не мог видеть его иначе – Димка оказался высокий, стройный, красивый мужчина. Интересный собеседник, нестандартный ход мысли, яркие и насмешливые глаза. Столько читал, столько всего знает. Бывшая жена столкнулась с ним как-то у метро в центре города. Начала было что-то доброжелательно-насмешливое говорить, но вдруг замяла свою фразу и встревоженно замолчала.

Она подумывала опять с ним случайно встретиться (бывшая жена была мастером по устраиванию правильных случайностей). Но уже через неделю Димка уехал в город Уппсалу, где расположен один из старейших европейских университетов. Также там есть кафедральный собор, мечеть и дом Карла Линнея (а заодно и его могила). И разумеется, над городком возвышается прекрасный краснокирпичный королевский замок. И это все досталось Диме взамен кресла. Кресло выбросили – оно бы не пережило переезд, старое было, что поделаешь.

Димка выучил шведский язык и поступил на работу в Уппсальский университет. Ему все легко давалось, и вдруг все стало получаться и стремительно устраиваться. Он разрабатывал свою научную тему и довольно скоро стал называться гордо «профессором». Дима разработал оригинальную теорию влияния стоимости образования на потенциал студента. Теория была спорная, но тем больше студентов записывались на курс к этому высокому красивому профессору. Девчонки влюблялись, мудрая синеглазая шведка не возражала.

Еще через пару лет они удочерили девочку-полукровку, чьи родители не смогли ассимилироваться в северной стране и умерли то ли от мороза, то ли от попыток согреться с помощью крепкого алкоголя. Девочку сначала представили как умственно отсталую, но Димка уверенно сказал, что по колоссальному опыту нашей страны – такие дети чудовищно запущены и ничего больше. Девочка оказалась смешной, симпатичной, сообразительной и уже через несколько месяцев начала читать наизусть коротенькие стишки на русском языке – что никак не подтверждало теорию об умственной отсталости.

Уже по самой настоящей случайности Димкина первая жена увидела его – такого европейского – в компании двух красавиц – рыжеволосой шведки и смуглой глазастой дочки. Все трое они смеялись взахлеб, и первую Димкину жену не заметили. Они тогда приехали в Россию на пару недель – показать девочке Ясную поляну, Пушкинские горы, ну и Москву, конечно. Димкина первая жена взяла себя в руки и не позволила себе расстроиться (ну и слава Богу, что у него все хорошо, а то меня бы угрызения совести мучили), но еще какое-то время он ей снился – викингом, на носу узкого стремительного судна – прекрасный и устрашающий одновременно.

Казалось бы, все случилось, все произошло. Жизнь все устроила как надо. Уппсала. Работа в Университете. Жена с синими глазами. Талантливая умница дочка. Путешествия.

Но на встрече бывших однокурсников, на двадцатилетии выпуска, Димка неожиданно сказал нашему общему другу, а тот пересказал мне. Так вот, Димка сказал: «Если бы ты только знал, как я был счастлив тогда, сидя в том своем кресле. Я и сейчас иногда вспоминаю, как прекрасно было вернуться домой, налить чайку и сесть в кресло с книжкой. Ничего подобного с тех пор в моей жизни не было… Господи, иногда я думаю, что мог бы просидеть в нем всю жизнь…» и стал показывать фотографии могилы Линнея, дочки, собиравшей цветы у королевского замка, его университетской кафедры, прогулок по знаменитым Великим курганам-могильникам и набережной реки Фюрис…

Потом мы долго спорили, надо ли было Димке бежать за его счастливой, но беспокойной судьбой. Надо ли было ему это все, или он мог остаться, и так - в своем кресле - самом счастливом месте для него - дожить свою жизнь. Пусть в итоге кто-то написал бы на могильном камне: «Ничего не происходило»… Возможно, это было бы его собственное ничего, сшитое точно по мерке его спокойной и доброй души. Но с другой стороны – девочка? Уппсала? Курс в Университете и три опубликованные книги по теории образования?

Странно устроен человек. Я надеюсь, что Дима купит себе уютное кресло с высокой спинкой и будет читать книги, тепло и защищенно закопавшись в его мягкие недра, слушая как смеется его дочка и шуршит на кухне жена, наливая чай… Это было бы правильно, наверное. Но кто знает?