две маленькие истории о любви

Алла Нагибина

Вот еще у Дениса Драгунского прочитала. 

Моя мама рассказывала.

Писатель Z устроил большой званый ужин. Были там и Нагибин, и Трифонов.

А на следующий день к Алле (Алисе Григорьевне) Нагибиной зашла жена писателя Z. Еще какие-то дамы подошли. Сидели, пили чай в милой женской компании. И мадам Z сказала, делясь вчерашними впечатлениями: 

- Да, какое счастье таких людей у себя в доме принимать. Вот, веришь ли, Алла, я Трифонову на тарелку салат накладываю, а у самой руки дрожат. Юрия Трифонова угощаю, ведь это вообразить себе! - Она вздохнула и доверительно добавила: - А из твоего Юрки настоящего писателя так и не вышло...

Юрий Нагибин

- Иди на хер, - сказала Алиса Григорьевна.

- Что? - не поняла мадам Z.

- Чашку поставь, - сказала Алиса Григорьевна, - и бегом на хер отсюда.

Мадам Z пожала плечами, встала, повернулась и вышла. 

Вот, собственно, и все.

А вот еще одна короткая история, это уже до кучи расскажу.

Одна женщина поссорилась со своим другом. Совсем поссорилась, навзрыд. До "не звони мне больше, не хочу тебя видеть", до "завтра же сменю телефонный номер, чтобы никогда". 

Поссорились, и она пошла гулять. Долго гуляла, перехаживая боль, собираясь с силами. Курила пару раз. Думала, что как раз хороший момент, чтобы расстаться, потому что потом будет совсем невозможно, а сейчас еще, кажется, терпимо. Смотрела на небо, чтобы начать радоваться свободе. Слушала хорошие песни Земфиры и Арбениной.

А потом пришла домой, смотрит - а он ей на фэйсбуке "лайк" поставил за смешную картинку, которую она еще до ссоры выложила. И она вдруг всем телом ощутила, что можно как-то жить дальше. Понаставила ему лайков за что ни попадя и спать пошла.   

такой рассказ

Читаю книгу Дениса Драгунского (рассказы выросшего Дениски). Он рассказывает о своей юности, вспоминает знакомых - Евтушенко, Твардовского, мастерскую Кулешова и Хохловой - такие маленькие, очень милые рассказы. 

И вдруг встречаю такой вот рассказ (привожу дословно и полностью): 

Любовь и кровь. Сюжет для дамского романа.

Такой вот город. Все знакомые или родственники.

Там жила такая Лена. Очень красивая девушка, и у нее младший брат был, вообще супер, красавец, все девушки в него влюблялись. Лена была из хорошей семьи и замуж вышла за очень богатого человека, хотя молодого. Но у него отлично шли дела. И он, ее муж, дружил с таким Андрюшей. Андрюша был тоже богатый, но несчастный, потому что у него молодая жена вдруг умерла. Зато у него была любимая сестра.

И еще в этом городе жили брат и сестра Коля и Наташа. Не такие богатые, как те, но вполне обеспеченные. И вот Андрюша на одной вечеринке познакомился с Наташей. И влюбился. Сделал предложение. Стали готовиться к свадьбе. Но Наташа вдруг в театре встретила брата Лены, его Толя звали, и влюбилась просто без памяти. И все порушила. Андрюша ее бросил. И все ее презирали.

Тут война началась. Андрюшу ранило. А Наташа, девушка без образования, пошла нянечкой в больницу. И там Андрюшу встретила, раненого. Просила у него прощения, ухаживала за ним, но он умер все равно. А Толя на войне ногу потерял, из красавца стал инвалидом никому не нужным и совсем спился. А красавица Лена заболела и умерла. 

Тогда бывший муж Лены, ну в смысле вдовец, встретил случайно Наташу и влюбился в нее. И они поженились. А Андрюшина сестра вышла замуж за Колю, брата Наташи. 

У них у всех родилось много детей, они дружили и про Андрюшу с Толей больше не вспоминали.   

Мне вот очень интересно, я одна въехала (угадала сюжет) только на середине??  Честно? На моменте, когда Наташа в театре встретила брата Лены ум выбросил первый сигнальный флажочек, но я еще по инерции проскочила до места, когда она без образования пошла нянечкой в больницу и стала просить прощения - тут-то я и начала смеяться и читать с начала внимательно - поздно, конечно, узнала брата Колю, но что уж есть. Сижу и смеюсь.

опять 451 градус...

Мир совсем сошел с ума? 

Прочла в новостях: 

В турецкой школьной программе, согласно новым версиям ста произведений классической литературы, книжные герои приняли ислам. Так, например, в книге, помеченной грифом министерства образования Турции, Пиноккио обращается к своему создателю папе Карло со словами: «Дай мне немного хлеба, ради Аллаха». Чуть позже он говорит: «Слава Аллаху». Премьер-министр Турции призвал немедленно принять меры в отношении издателей, а министерство образования пригрозило судебными действиями против любого издательства, которое не скорректирует тексты классических книг подобным образом.

Это Татьяна и Ольга Ларины из Евгения Онегина.
Современная версия

Наташа Ростова и Анна Каренина - в парандже? Атос прерывает пьянку в винном подвале, так как пришло время намаза? Капитан Немо направляет свою подводную лодку на неверных? 

Мальчик на фокус-группе в Питере в ответ на вопрос, что он бы хотел изменить в своей жизни, грустно ответил: "Хотелось бы, чтобы в мире было побольше адекватных людей..."

Интересно, что любому самодуру именно классика литературы не дает покоя. Наверное, потому что в ней хранится важная частица самого драгоценного, что есть у человечества в целом - его Духа. Поэтому овладеть, подмять под себя литературу - так хочется любому тирану, любому идиоту, прости Господи! Уж что только с книгами не делали: и сжигали, и упрощали (вам не кажется, что короткое изложение Войны и мира на двадцати страницах крупным шрифтом и с картинками - это что-то подобное сожжению?)... теперь вот омусульманивают.

Татьяна Ларина до прихода стиля анимэ

И ведь об этом писал недавно почивший Брэдбери, да? Кстати, сейчас большинство оригинальных текстов хранятся в виртуальном, несжигаемом пространстве и это, наверное, хорошо. Технический прогресс овеществил спорную фразу: "Рукописи не горят". Теперь это просто так и есть. 

Следует, впрочем, признать, что литература, несмотря на внешнюю уязвимость, до сих пор оказывалась сильнее всех попыток подмять ее под себя и свои цели. И думаю, так будет всегда. Хотелось бы надеяться. 

о детях Новой Гвинеи

Принесла коллеге книгу почитать. Прежде, чем отнести, перелистнула и на несколько минут погрузилась… Маргарет Мид, американский антрополог, пишет о ролях мужчины и женщины, о воспитании детей в обществах, которые устроены совершенно иначе, чем у нас – на Самоа, Новой Гвинее, других местах – где люди живут совсем другой жизнью с другими правилами.

Маргарет Мид пишет о воспитании детей племени манус, живущих в домиках на воде (новая Гвинея). О том, что даже крошечные дети иногда падают в воду, если сдвинулась одна из планок, образующих пол дома – и о том, что в таких случаях мать мгновенно слетает вниз по лестнице и подхватывает ребенка – Маргарет Мид никогда не слышала ни об одном утонувшем младенце, а также среди племени манус нет ни одного взрослого, кто боялся бы воды.

Пишет о том, как ребенка приучают жить на воде – постепенно, аккуратно, но неуклонно уча его владеть своим телом в этой стихии.

«Таким образом, ребенок может падать, погружаться в холодную воду, он может запутываться в скользких водорослях, но ему никогда не грозит такой несчастный случай, который заставил бы его сомневаться в неколебимой безопасности его мира»

И дальше – цитата, которая всегда мне очень нравилась:

«Весь мир его игры устроен таким образом, что ему позволено делать маленькие ошибки, которые учат его более верным оценкам и большей осторожности. Но ему никогда не позволят сделать ошибку, которая достаточно серьезна, чтобы надолго запугать его или затормозить его активность. Он канатоходец, обучающийся трюкам, которые мы сочли бы невыносимо тяжелыми для маленьких детей, но его канат протянут над сеткой умелой родительской заботы.

Если мы приходим в ужас, видя младенца, который сидит на носу каноэ и которому ничто не мешает упасть в воду, то манус в равной степени пришли бы в ужас от американской матери, которая должна наставлять своего десятилетнего сына не подсовывать пальцы под обод кресла-качалки или не высовывать голову из автомобиля. В такой же мере отталкивающей показалась бы им наша манера учить детей плавать, бросая их на глубокое место. Картина взрослого, по своей воле ввергающего ребенка в мучительную ситуацию, пользующегося своей силой, чтобы побудить ребенка примириться с необходимостью, вызвала бы у них справедливое негодование. Требовать от детей, чтобы они плавали в три года, могли карабкаться как молодые обезьяны, даже до трех лет, - все это представляется нам каким-то насилием над природой ребенка. На самом же деле за этим стоит спокойная настойчивость родителей, требующих, чтобы дети пускали в дело каждую частицу энергии и сил, которыми они наделены».

Так приятно читать о детях, которые с самого раннего детства дружат с морем, плавают и играют в крошечных собственных каноэ, читать, как они ныряют, возятся и кувыркаются на мелководье… как учатся управлять своим телом и лодочками…  Ах, как хотелось бы мне растить своих детей в племени манус на Новой Гвинее…. Или просто пожить там, в таком домике, сквозь щели в полу которого видно море… слышать детские голоса и смех, смотреть на небо, или вдруг отложить книжку и спрыгнуть с порога прямо в воду и долго-долго плавать, чувствуя, как тело становится более гибким и молодым, как мышцы вспоминают радость движения, как кожа покрывается щекочущим загаром… смотреть, как рыбки проплывают в прозрачной воде… и хорошо бы потом вылезти  и съесть какой-нибудь сочный фрукт или выпить легкого белого вина…

Пойду отдам книгу коллеге, пусть у нее рабочий день полетит в тартарары. А то много всего еще сделать надо.

еще эпизод из книги Либединской

Уастырджи - это осетинское воплощение
Святого Геоpгия Победоносца

"Мы решили, что поедем по Военно-Грузинской дороге в Тбилиси (КМ - они провели несколько месяцев в Северной Осетии, Ю.Н. Либединский переводил народный эпос), оставим у родственников маму и детей, а сами съездим в Баку. Так мы и сделали. Правда, путешествие сильно усложнилось тем, что в Дзауджикау (КМ - тогда так назывался Владикавказ) мы приобрели в букинистическом магазине 87 томов "Энциклопедии Брокгауза и Ефрона". Но там, где трое детей, что такое восемьдесят семь томов энциклопедии? С ними куда меньше хлопот, они спокойно лежат в кузове грузовика, а вот дети... Им все внове - и снежные горы, и водопады, и пропасти, и остатки старинных башен, и ревущие скачущие реки. Девочки ни минуты не сидят на месте, и мы то и дело хватаем их за платьица, боясь как бы они не вывалились через борт грузовика, на котором мы совершаем наше путешествие".

Вы не завидуете? Как вкусно написано! Я тоже так хочу!! Включая 87 томов... По-моему, это прекрасно!

О людях, которые умели быть счастливыми

Читаю автобиографическую книгу Лидии Либединской «Зеленая лампа». Вообще очень хорошая книга. Но что цепляет сильнее всего:

как тяжело, невыносимо тяжело они жили – почти все время…

Одноклассники Либединской теряли близких один за другим. Были комсомольские собрания, на которых детей заставляли отказываться от отцов. Либединская очень просто описывает, как это было – и как они ходили поддержать друзей. Была арестована вся семья друзей, забрали и маленькую девочку, больную дифтеритом, хотя друзья и соседи уговаривали оставить тяжелобольного ребенка хотя бы на время, пока окрепнет.

«Я помню открытые комсомольские собрания. Я помню красные ребячьи лица, капельки пота на висках, на пухлых, еще по-детски безусых губах. … Мы вставали на рассвете и ехали занимать очереди в тюрьмах, чтобы товарищи наши могли передать родителям пакетики с едой. Мы ночевали у товарищей, если они оставались одни. Квартиры их опечатывали, дети оказывались на улице, и, если не было родственников, которые могли бы их приютить, мы их забирали к себе… »

Лев Бруни

Или вот семья известного художника Льва Бруни. Его брат, Николай Бруни, священник и авиаконструктор, был арестован в 1934 году. О Николае Бруни есть прекрасная книга Игоря Губермана «Штрихи к портрету», возможно, одной из причин ее появления были как раз рассказы Лидии Либединской – она была тещей Губермана.  С момента ареста брата Лев Бруни отвечал за семью, где было восемнадцать иждивенцев – дети его собственные и брата, бабушки… 

«Вскоре после нашего знакомства у Нины Константиновны родился еще ребенок, ко всеобщей радости это была девочка, Марианна. Поставить кроватку для новорожденной было в буквальном смысле негде. Племянник Миша сплел корзинку из ивовых прутьев, и ее водрузили на радиоприемник, иногда корзинку с девочкой переносили на рояль. А так как гулять с Марьяшкой было некогда, то ее, тепло укутав, в этой же корзинке выставляли за окно на подоконник, предварительно крепко привязав корзинку к батарее центрального отопления. Окно находилось на пятом этаже, но туго спеленутая девочка крепко спала»

Или вот, слова Юрия Либединского:

«В тридцать пятом мы ездили с Владимиром Ставским по Кубани. Лето, жара, он не взял с собой лишней рубашки. Я дал ему белую косоворотку. И вот прихожу я в тридцать седьмом на партсобрание, где стоит вопрос о моем исключении из партии и где главным обвинителем против меня выступает Ставский. Я вижу: на нем моя рубашка. Это было, пожалуй, страшнее всего…»

Юрий Либединский

Как тяжело они жили. Война, в комнате обрушилась часть потолка, сыро, холодно… Дают временные комнаты – принадлежащие эвакуированным. Как только хозяева возвращаются, их выселяют, дают другую комнату…

Муж лежит пластом после тяжелейшей контузии, не может головы оторвать от подушки. Немцы под Москвой. Воздушные тревоги. Друзья на фронте.

После войны – дают квартирку – две комнаты. Там живут Лидия с мужем, ее мама и их пятеро детей. Было одно на двоих кожаное пальто, носили зимой по очереди – а весной случился праздник – и они это пальто продали и позвали сорок гостей.

Стулья и посуду одалживали у соседей, мебели не было вообще.

В общем – тяжелая, очень тяжелая жизнь досталась поколению 20-х годов. И физически – не хватало еды, не было жилья, не говоря уже о войне и ссылках. И эмоционально – постоянный страх за друзей, боль предательства, ожидание бессмысленной, беспощадной расправы. И ментально – ведь они верили, хотели верить в революцию – но как умные люди не могли не понимать, что происходит, и как жестоко их обманули. Были и самоубийства…

И тем не менее, тем не менее – какая светлая, радостная, полная жизни и улыбки книга. Рефреном идет: «Мы так много смеялись! Мы тогда просмеялись всю ночь! Мы вообще всегда так много смеялись… Мы были так счастливы! Мы были так счастливы! Это было такое счастье!»

Такое чувство, что они, жившие на грани – перестали обращать внимание на мелочи и детали. Бомбежка ли, дело врачей ли. Голод ли или обрушившийся потолок. Главное – мы живы. Пока мы живы, мы счастливы. Даже, когда мы страшно переживаем боль от потери... все равно... Это так удивительно сейчас, когда все время кажется, что чего-то не хватает, что что-то не так, что столько проблем…

Как легко и радостно они тогда рожали детей. Они вообще не задумывались – а время ли? А готовы ли мы? А будет ли все хорошо? Нет… они просто радовались – девочка ли, мальчик – как хорошо! Такой новенький человечек! Придумывали имя, в честь кого-то из любимых и часто навсегда ушедших друзей. И растили. Ну не было жилья, так что же. Подумаешь. Маленькие человечки жили рядом с ними, росли, заплетали тоненькие косички, летом уезжали на дачу, смеялись… слушали, как читают Евгения Онегина, Войну и мир… не для них читают, а для себя – тем людям просто нравилось вечерами читать вслух.

Это было великое время и великое поколение.

Они были счастливы.

Я низко кланяюсь их памяти. Я тоже хочу научиться – так!

Перелистываю книгу Либединской - как будто солнце светит из-под страниц. Сколько любви! Вот просто несколько цитат, что попалось на глаза:

«Бывают не только толстые и тонкие люди. Бывают люди среднего веса. Людям среднего веса хочется быть одинаковыми по отношению к добру и злу. Они готовы разделить с человеком подушку во время сна. Но на собрании они поддерживают резолюцию, осуждающую человека, спящего с ними на одной подушке. Страшные люди!» М.Светлов

«С вами уютно, - сказал вдруг Юрий Николаевич – как будто печка топится. А тут приставили ко мне одну девушку, хорошенькая такая. Она все молчала, молчала, потом села на окно, вздыхает и говорит: «Хоть бы бомбежка началась, скучно очень». От нее словно из погреба дуло…»

«В то время за Людмилой Наумовной активно ухаживал поэт Александр Безыменский. Однажды, когда Людмила Наумовна лежала дома со сломанной рукой, Игин, вернувшись вечером, вдруг сказал:

- Милочка, Безыменский прислал вам двадцать пять рублей!

- Мне? Зачем? У меня достаточно денег!

- На мясо!

- На мясо? Но я не голодаю!

- Не знаю, не знаю…

На следующий день пришел Безыменский.

- Александр Ильич, заберите, пожалуйста, ваши двадцать пять рублей, которые вы прислали мне на мясо. Я вполне состоятельная дама.

- Какое мясо? Какие деньги? – волновался Безыменский. – Простите меня, ради бога! Я действительно дал ему деньги, чтобы он купил букет цветов и передал от меня, так как я вчера не успевал вас навестить… Простите, простите…

Вечером пришел Игин:

- Да, он правда что-то говорил про цветы, ну зачем они вам? Я подумал: мясо нужнее. И вообще, эти ваши нюансы… »

- Слышали, Эмиль Яковлевич , наша Верочка-то ведет себя как Анна Каренина, бросила вызов обществу. Весь дачный поселок гудит!

- Да, да… Но, к сожалению, герой-то себя ведет не как Вронский, а как Фру-Фру!

Про одного из своих зазнавшихся друзей Кроткий грустно сказал:

 - Вышел в люди и не вернулся!

- К таким лицам больше всего идет пощечина! (Эмиль Кроткий)

Когда, отбыв срок, Кроткий перед войной приехал в Москву и встретился с Николаем Эрдманом, тоже возвратившимся из мест не столько отдаленных, друзья обнялись, и Эмиль Яковлевич, лукаво усмехнувшись, сказал:

- Хорошо посидели!

Давид Самойлов

Как это было! Как совпало –

Война, беда, мечта и юность!

И это все в меня запало

И лишь потом во мне очнулось…

(Давид Самойлов)

Вот и все. Смежили очи гении.

И когда померкли небеса,

Словно в опустелом помещении

Стали слышны наши голоса.

Тянем, тянем слово залежалое,

Говорим и вяло, и темно.

Как нас чествуют и как нас жалуют!

Нету их. И все разрешено.

(Давид Самойлов)

«Дорогая Бабушка, как ты живешь? Я живу плохо и сочинил про это стихи:

У меня была собака,

Она грустила мордой вниз,

А мама отдала ее куда-то,

Говорит: мне некогда, у меня личная жизнь…

Крепко тебя целую. Твой внук Миша»

десять вшей с солью

Читаю книгу шведского врача Акселя Мунти. 

Эпизод, когда он приезжает на север Скандинавии в гости к лапландцам. Совершенно сказочный.

 

Вот, например, рецепты. Народные, проверенные:

... очень полезна чайная ложка нюхательного табаку в чашке кофе. 






Две лягушки, вареные в течение двух часов в молоке, хорошо помогают от кашля - правда, крупная жаба еще лучше, только их не всегда можно найти.

Чтобы вылечить желтуху, которой лапландцы часто болеют весной, надо сварить в молоке десять вшей с солью и выпить натощак.




Собачьи укусы быстро заживают, если потереть рану кровью этой же собаки.

Возможно, впрочем, что наши методы исцеления будут тоже казаться странными через пару столетий? И кто-то будет писать в блоге, не комментируя: "принять одну таблетку аспирина, лучше растворимого...", а кто-то другой будет читать с улыбкой...

мотивация (еще история от Фрая)

В Кембридже Фрай познакомился с юношей, история поступления которого стала легендой. Позже Джим Малвилл стал известным телевизионным сценаристом и продюсером, владельцем первой в Великобритании независимой телекомпании.

Отцом Джимми был простой докер. Как рассказывает Стивен Фрай, однажды вечером, вернувшись домой, он сказал сыну:

Памятник докерам
в городке Лимерик

- Учись хорошо, сынок, и получше сдай экзамены, потому как я только что был у букмекера и поставил на то, что ты получишь одни пятерки, да еще и стипендию Кембриджа. Хорошие деньги могу получить.

- Господи, папа, - потрясенно воскликнул Джимми. - Сколько же ты поставил?
- Да все, что у нас есть, - ответил папа. - Так что давай, старайся.

Фрай пишет, что вряд ли кто-то из английских школьников так старался учиться в тот год...

из Хроник Фрая (Стивена)

Когда Стивен Фрай и Хью Лори только-только получили дипломы Кембриджа и решили продолжать свою театральную деятельность вместе со студенческим театром "Огни рампы", их как-то пригласили в Лондон, в отель "Дорчестер", чтобы они выступили перед премьерным показом фильма, где еще студентом снимался Фрай.

Стивен позвонил маме и рассказал ей о приглашении.

- А, Дорчестер, - сказала она. - Сто лет в нем не была.... Мы с твоим отцом пошли туда на бал, а он сорвался, потому что пришло сообщение об убийстве Джона Кеннеди и веселиться всем расхотелось.

К назначенному дню "Огни рампы" приготовили скетч, где актеры двигались под музыку из фильма как при замедленной съемке. Публика принимала их очень хорошо, они услышали хохот и аплодисменты. Но потом в зале началось что-то непонятное - артисты поняли, что теряют публику: люди шушукались, бормотали, раздался скрип отодвигаемых стульев... зритель начал покидать зал... Фрай пишет: "Я встретился взглядом с Хью - глаза у него были дикие, вытаращенные, точно у прижатой к земле леопардом газели".

За кулисами их встретила Эмма Томпсон, которая не участвовала в скетче, но также была актрисой "Огней рампы". Эмма сказала, что кто-то стрелял в Рональда Рейгана и все американские представители киностудии "XX Century Fox" побежали к телефонам...

Поздно вечером Фрай снова позвонил маме.

- Ну, значит, решено, милый, - сказала она. - Никто из членов нашей семьи больше в Дорчестер и носу не покажет. Америка нам ничего плохого не сделала.

книги, книги

Моя сестра привезла мне книги из бабушкиной библиотеки. Огромный тяжеленный мешок, полный новелл: Американская новелла, Французская новелла, Испанская… и так далее. Прекрасные издания 50-60-х годов. Пятнадцать килограмм новелл. Что-то подсказывает мне, что я не возьму их с собой на Корфу, хотя, конечно и хотела. Но у меня еще 17 книг, которые вчера доставил Озон. Специально для Корфу, большая часть – одноразовые, можно там и оставить. И еще я хотела взять с собой двутомник Гамсуна и пару томов Олдингтона. Гамсун у меня в двух экземплярах… В общем, можно набить большой чемодан книг. Это так несовременно… Ведь можно же было это все закинуть в электронный ридер, который стоит всяко дешевле моих трат на книги за несколько месяцев. Но вот как-то не то, не то…

Сидеть утром, пить кофе и читать бумажную книгу, пересыпая страницы крошками от свежевыпеченного круассана из булочной Никоса. Или уронить бумажную книгу в море и долго сушить ее и потом с удовольствием дочитывать, перелистывая соленые, пропитанные солнцем и летом, скукоженные страницы. (В прошлом году мы Будденброков Манна так и утопили… теперь не знаем, чем там у них все закончилось, но решили в этом году новое издание не брать)

Или можно бумажную книгу кому-то подарить. Или оставить прямо там. Не знаю, как в других местах, а на Корфу в апартаментах часто встречаются залежи книг, оставшиеся от предыдущих отдыхавших. Так интересно бывает их листать – на английском, итальянском, каком-нибудь из непонятных среднеевропейских языков.

Я так в прошлом году начала читать на английском «Man and boy» Тони Парсонса. Дочитать не успела, книгу оставила там же, в домике Христоса, на тумбочке в прихожей. А потом с огромной радостью купила русский перевод и прочла от начала до конца. Кстати, кто не читал, очень рекомендую. Тони Парсонс, «Man and boy или Мужчина и мальчик» - на обложке они оставили и английский вариант названия. Очень хорошая, теплая книга о мужчине, как можно догадаться по названию, который после развода с женой остался один со своим сыном – и (уж наспойлерю) – справился. Не смешная (как сразу хочется думать, учитывая многочисленные фильмы типа французских «Папаш»), очень просто написана, и очень, очень человечная.

Да и вообще, мы с Олей берем книги на четверых человек, и бумажную книгу можно передавать друг другу, или вообще читать наперебой – пока, например, один к Никосу побежал за свежими булочками, второй читает, пока второй в море залез – первый книгу отобрал и закладку переложил на свое место. Ну разве можно все это проделывать с ридером? Ну, кое-что, конечно, можно… И глядя на пятнадцать килограмм новелл, я думаю, что стоило вместо тех 17 книг заказать в Озоне простенький ридер… Но ничего не поделаешь. В этот раз едем так.   

Невидимки

Уже давно дочитала дневник Нагибина, оставивший противоречивое ощущение. Он такой странный человек, имевший так много, живший настолько взахлеб и при этом непрерывно изводивший себя – доказывая, что у него все плохо, что ему чего-то не дали-не додали, что окружающие мерзки и подлы. Зачем? И только в самые последние годы у него в этих непрерывных причитаниях о гадости человеческого мира (природу он искренне любил, особенно собак) – вдруг появляется какая-то сложная, неявная нотка – а вдруг все не так? Умирает друг, и оказывается, что он был другом всю жизнь и был хорошим и милым человеком, женщина, о которой Н. был уверен, что «она-то уж не упустит своего» - отдает весь гонорар за фильм другим людям, приходит в гости человек, который радуется жизни и любит всех вокруг – так глупо, с точки зрения Н., так слепо, с его же точки зрения, так … счастливо и легко… И начинает вспыхивать подозрение, не оформившееся в мысль – «А вдруг можно как-то иначе?»

Очень, очень жаль, что он ушел, так и не научившись просто любить людей и доверять им. Так и не научился радоваться. Очень жаль, что последние слова дневника проникнуты разочарованием и злобой. Он был глубоким и сложным человеком. И очень, очень талантливым. Мне почему-то очень жаль…

Но я не про то хотела.

Вот как хорошо и как верно он подметил:

«Наши бездарные, прозрачно-пустые писатели закутываются в чины и звания, как уэллсовский невидимка в тряпье и бинты, чтобы стать видимым. Похоже, что они не верят в реальность своего существования и хотят убедить и самих себя, и окружающих в том, что они есть. Отсюда такое болезненное отношение баловня судьбы Михалкова к премиям. Медали должны облечь его тело, как кольчуга, тогда он будет всем виден, тогда он материален. В зеркале вечности наши писатели не отражаются, как вурдалаки в обычных зеркалах»

А? Как потрясающе хорошо сказано!!

Но я вот думаю.

Я тоже неоднократно замечала, что чем меньше человек представляет из себя, тем больше его стремление к внешнему признанию. Если кто-то настойчиво требует «я-этого-достоен» - ну, скорее всего, он или на самом деле или в своих глазах прозрачноватен (уж извините за термин). Если человек действительно стоит чего-то как профессионал – ему всегда интереснее заниматься делом, а не выбивать лбом стенку, за которой призы.

И вообще, чем больше всего человек накручивает на себя извне, чем сильнее старается произвести впечатление – какое угодно – тем очевиднее пустота внутри.

К сожалению, самое сильное впечатление производят люди, которые как раз ничего такого не требуют… Люди, внутри у которых горит огонь – сам по себе. И вот они вроде и одеваются совершенно обычно. И говорят тихо и не слишком много. И вообще предпочитают делом заняться. А черт их знает почему, окружающим становится  ясно – что именно этот человек крут. И сразу они ужасно завидуют и опять пытаются произвести впечатление «и я, и я крутой!» - и все не так.

Но если копнуть глубже. Мы все используем что-то, чтобы стать видимыми для других. Мы все невидимки – кто по-настоящему может понять тебя, если ты и сам себя не очень-то понимаешь? Кто действительно ВИДИТ тебя – видит ТЕБЯ?

Не то, что как ты одеваешься, как ты ведешь себя, какие побрякушки-должности навешала на тебя твоя карьера и судьба. Не то, что ты говоришь. Не то, как выглядишь. ТЕБЯ НАСТОЯЩЕГО никто не видит и даже ты сам.

Что говорить о зеркалах вечности, когда в глазах друг друга-то мы не отражаемся.

Моя подруга Яна написала как-то, как поражает ее удивительное количество открытий, которое может сделать человек – просто взглянув на другого человека чуть глубже. И это правда.

Сколько раз мир переворачивался в моих глазах, когда вроде бы хорошо знакомый и не слишком интересный человек вдруг оказывался потрясающей Марианской впадиной – открывая глубину, которую и не измеришь.

Очень хорошо называется, кстати, глубочайшая точка Марианской впадины (если кто не знает, это самое глубокое место на Земле, странный желоб в глубинах Тихого океана, примерно на уровне Индонезии – где-то между Австралией и Японией). Так вот, то самое глубокое место называется «Глубина Челленджера» - если бы ее вывернуть наизнанку, она была бы выше самой высокой из гор на Земле. Челленджер – это английский корабль, который первым попытался исследовать Марианскую впадину, еще в 19 веке. Но дело не в этом – challenge – это сложное и многозначное слово, ближе всего перевод – «вызов». Поэтому очень здорово, что именно самая глубокая и до сих пор не исследованная как следует точка на земном шаре называется «глубиной, бросающей вызов»

Но я не знаю, не могу сказать, что каждый из нас – точка Челленджера. С одной стороны – да. Только начни погружение, сколько там ожидает чудес, сколько морских чудовищ. А с другой – мы вроде и не бросаем вызов. Наши чудовища плавают в глубине, не освещаемые светом фонариков.

Как все интересно устроено. Обладая реальной глубиной, люди ведутся на внешние побрякушки на все эти «я этого достоин», «почему ты со мной так разговариваешь?!» и всякое такое…

В последнее время я часто задаю себе вопрос: «Кто я на самом деле? Зачем я пришла сюда? Где мое, именно мое место?» Мне представляется – я уже говорила об этом и прошу прощения у тех, кто услышит не впервые – мне представляется лес, и камень, нагретый солнцем, на полянке, куда проникают полосочки солнечных лучей сквозь ветви деревьев. Сесть на этот камень и знать, что это – мое настоящее место. И что пока я сижу на нем, все будет в порядке…

И еще я стала часто спрашивать себя: «Как бы ты поступила, если бы ничего не боялась?» Если бы я жила так, как будто не было ни негативного опыта, ни потерь, ни вот этого «умей объективно оценивать реальность – ты же видишь, сколько здесь проблем». Если бы не было постоянной мысли, что надо не просто соломки подстелить, но и вовсе на высоту не забираться… Не раскидывать руки – не просто, чтобы не получить поддых, но и чтобы не взлететь случайно. Соломки-то нет.

А впрочем, это меня уже в другую песню занесло.

Посмотрим, как оно все будет.

Но не будем забывать все же – если встречается на нашем пути человек, обвешанный пафосом, медалями и требованиями уважения к себе – значит, это настоящий невидимка и под медалями и парчой может быть – ничего и нет? Чем сильнее требование уважения и признания извне – тем мельче глубина Челленджера…

Хотя тот же Михалков, походя пнутый Нагибиным, когда-то снял несколько гениальных фильмов. За «Свой среди чужих» и «Пьесу для механического пианино» я кому угодно голову отгрызу. А поди ж ты.

Нет, все-таки как восхитительно сложно жизнь устроена, и как мы никогда ее не поймем! Недаром люди, случайно просветлевшие (бывает такое) – без должной подготовки на протяжении нескольких жизней – сходят с ума или умирают. Жизнь – это такая Бездна Челленджера, что нам никогда не будет скучно! Я думаю, что не могут ничего не стоить существа, заброшенные в такую кашу. И это замечательно.

странная семья у академика...

Прочла у Нагибина историю о том, как в компании его знакомых случилась трагедия – молодой парень пытался показать свою удаль и сорвался с десятого этажа. Но меня поразила деталь: там был семнадцатилетний сын тогда Вице-президента Академии наук Евгения Велихова. Он хотел повторить подвиг, но ему не дали. И позже уголовное дело замяли и не дали разбирательству хода, как пишет Нагибин, «по причине Велихова-отца».

Под катом я прячу этот эпизод полностью. Очень хорошо пишет Нагибин, и я пересказывать своими словами не буду. А также страшно созвучный эпизод из Войны и мира. Я давно говорила, что в Войне и мире написано о людях ВСЕ.

Но сейчас о другом. Я уже писала об убийстве Тани Панкратовой (здесь). Под подозрением тогда оказался ее приятель – племянник академика Велихова. И расследование тоже замяли. И там, и там остались убитые горем родители, которые не дождались пусть не такого уж сильного утешения в виде наказания убийцы.

Меня это так сильно встряхнуло. Бог ты мой. Меньше, чем за 10 лет Велихов дважды заминает уголовные дела, связанные с его близкими родственниками. Причем если в первом случае его сын был скорее соучастником ситуации, и виноват-то скорее был своим невмешательством, то во втором случае – речь уже идет о человеке, который мог быть убийцей.

Что же это за карма такая у Велихова? Что за семья? И если предположить, что второй случай был результатом неправильно пройденного первого – а я верю, что так бывает – ты плохо справился с ситуацией, и тебе дают возможность пройти этот экзамен еще раз, как правило более жестко – то что еще может случиться с членами семьи или самим Велиховым?

Если есть закон вселенской справедливости, о котором говорят буддисты и многие другие, то что далее случится с Велиховым в этой или следующих жизнях?

Он будет сам виновен в убийстве? Или осужден невинно? Или же, наоборот, сам будет убит (или близкий человек, что еще хуже, страшнее, больнее) – и убийцу отмажет влиятельный папаша?

Почему-то не верится, что такое совпадение может быть случайным. Но как странно все устроено. И если честно, я очень не завидую академику со всеми его наградами и состоянием…

такая вот история

- Пойдите на базу и принесите табурет

- На базе табуретов нет...

- Не философствовать!

Нагибин, Дневник.

Прочла у Нагибина странную историю. В 1942 году, когда немцы занимали огромный кусок России, голодал блокадный Ленинград - в части, где служил Нагибин, начались учения.  "Нас учат отдавать честь перед строем и "оттягивать грудку".

При этом не все еще умели стрелять, строить укрепления и вообще не знали, как себя вести на войне - где бомбы, танки, самолеты...

Учения происходили на центральной площади города, немецкие самолеты прерывали "оттягивание грудки" обстрелами из пулеметов. Марширующие ныряли в лопухи, залегали в канавах, попутно осваивая искусство маскировки... Но их опять строили и выводили.  Нагибин пишет: "Хорошо еще, что на войне глупость взаимна, как вежливость в парикмахерской. Мы каждый день разыгрываем движущуюся мишень на глазах у немецких летчиков, а они никак не догадаются захватить с собой даже фугаску".

Потом выяснилось, что в одной из речей Сталин сказал, что "война продлится еще полгодика-годик". Как раз истекал этот срок и кто-то из военных начальников решил, что пора готовиться к параду победы. Раз вождь сказал...

Впрочем, Парад Победы все-таки случился через три года. 

Такая странная история, и такая русская... 

Сумасшедший корабль: цитаты из Ольги Форш

Ольга Форш

Читаю дивную книгу Ольги Форш "Сумасшедший корабль" - это о Доме искусств. Было такое удивительно явление в жизни Петербурга-Петрограда в начале 20-х годов ХХ века. Власти предоставили целый большой дом (Мойка, 59) для совместного проживания и творчества самых разных людей. Они организовывали выставки и концерты, выпускали книги, кололи дрова и вместе пытались найти свое место в этой новой странной жизни. В управляющий совет Дома входили такие люди, как Анна Ахматова, Евгений Замятин, Кузьма Петров-Водкин... Там жили или бывали практически все, о ком мы сейчас помним в связи с тем временем. Гумилев, Лозинский, Шкловский, Чуковский, Каверин, Зощенко, Шагинян... всех не вспомню. 

Тот самый Дом

Это было потрясающее место, где эти странные и необычные люди организовывали свой быт, писали книги и картины, воспитывали детей, переводили шедевры мировой литературы, влюблялись, беседовали с восторженными учениками, которые потом - кто погиб, кто эмигрировал, кто остался в стержне советского искусства или же прозябал вне его... 

Ирина Одоевцева.
Портрет работы
Юрия Анненкова
1922

Мне бы очень, очень хотелось пройти по пустынным холодным улицам Петрограда. Например, увидеть, как красавица Ирина Одоевцева, будущая жена Георгия Иванова, идет под руку с Николаем Гумилевым по направлению к Мойке. Она - как раз из тех верных и любящих учеников. Гумилев тоже получит комнату в этом доме, где и проживет последний год своей жизни со своей последней женой. Или посмотреть на представление, которое поставит молодой голодный и невероятно остроумный Евгений Шварц с помощью детей, живущих в Доме. Или послушать, как язвительно молодой, высоченный, тощий Корней Чуковский комментирует новую книгу какой-нибудь начинающей поэтессы. Или ... 

В общем, книга Ольги Форш дает именно возможность побывать там, подышать тем воздухом. А как она потрясающе пишет! Я давно не встречала такого ироничного и литературно своеобразного стиля. Стиль Ольги Форш похож на гениальные здания той же самой эпохи - конструктивизма. Я их очень люблю. Почему-то, правда, сразу вспоминаю дома Екатеринбурга - вот там стиль сохранился очень чисто, в своих лучших образцах. Но неважно.

Я, собственно, даже и не хотела рассуждать об этом всем. Просто привести несколько очаровательных цитат...

"Прозаик Долива варила похлебку, а сын ее на велосипеде вокруг себя самого делал круги. Когда в гости к нему пришел другой недомерок, оба встали на головы и пошли на руках. Так как время от времени они тяжко падали на паркет, то поднялся снизу дворник и грозно сказал:
 - Ваша комната обратно записана на штрафной, потому как в жилых помещениях колка дров воспрещается.
Детской затее хождения на руках дворник не внял и в предубеждении удалился".

"Мы лично въехали в Рим на авто. До этого долго неслись по узким дорогам среди апельсиновых плантаций с обилием размноженных оранжевых "солнц на ветвях". Метафора заимствована у поэта, тем же, кому она викторина, поясняем, что речь идет об особом урожае чудесных по вкусу и виду апельсинов".

"Под стук сапог кто-то рявкнет как вепрь:
 - Не строй из себя хри-зан-те-му!"

Дивный рассказ о том, как была конфискована в пользу пролетариата и потом возвращена мебель, слишком длинный, чтобы цитировать его полностью - но он того стоит, это надо просто найти и прочесть. Вот только несколько кусочков: 

"... вошли здоровенные мужики с лесного склада и с такой поспешностью выгребли дотла обстановку, что писателям, склонным к ассоциациям литературным даже в свой последний смертный час, показалось, будто мебель, как в известном рассказе Мопассана, сама пешком убежала из комнат"

"в тот день невольного превращения писателей в пустынножителей..."

"Опустошенные писатели, покорившись без борьбы, уже было наладились, как они будут спать на многотомнейших классиках, обедать за энциклопедией или сидеть на современниках с автографом. ... Едва попав в угол или к писателю под постель, книги множились вроде как почкованием - обитатель Сумасшедшего Корабля обрастал не бытом, а книгами."

"Разгорячившись, товарищ Китов подкидывал вверх пушистою головою и кричал на похитителя мебели:
- Где это видано? Где это?
Заикался превысивший власть комендант:
- Занумерована... внесена в книги...
- Где это? Где это?
И, приставив кулак к левому уху, услышала Ариоста вместо "где это" - "Ге - те". На лице ее проступило блаженство, она проникновенно сказала:
- Вспомнил Гете - значит, все хорошо."

Ну и последнее, как раз о постановках, которые делал Евгений Шварц с детьми (в книге он Геня Чорн):

"Геня Чорн сорганизовал недомерков мужского и женского пола из всех кают Сумасшедшего Корабля. Сейчас он вознес римский свой профиль и скомандовал:
- Встреча флотов Антония и египетской Клеопатры. За отсутствием кораблей и подходящих героев действие будет представлено одним первым планом - игрой восхищенных дельфинов. Дельфины, резвитесь!"

"Затем перешли к гвоздю труппы - "Посадка в Ноев ковчег и коллективное построение слона""

Ой, ну и еще, на сегодня самое-самое последнее. Но не могу удержаться:

"Ну, словом сама и жена.
Не имея склонности к плагиату, возвращаем немедленно авторство этих слов по принадлежности. Слова эти не что иное, как реставрация плохой "вечной женственности" в новом быту. Они - порождение советских курортов. Многопудовые больные, идя в "грязь" за заслуги мужей, на вопрос, от какой они организации, отвечают, себя обожая: "Я - жена". Они же с иерархическим высокомерием бросают по адресу трудовых элементов, попавших по праву личному: "Это - сама".
Сама и жена - не весь ли женский вопрос в двух словах?"